— Больше чем игра, — ответила Гретхен.
— Это страсть, — поддакнул Сурендра.
— Стиль жизни.
— Образ мышления.
— Могу объяснить, если у тебя есть в запасе лет десять. — Гретхен дохнула на руки. — Одна команда становится на одном конце, другая на другом, и каждая старается занять побольше квадратов.
— Как занять?
— С помощью ма-аагии! — зашевелила пальцами Гретхен.
— А метлы где? — только наполовину шутливо осведомился Квентин.
— Метел не полагается. Вельтерс больше похож на шахматы. Его придумали с миллион лет назад — сначала в учебных целях, по-моему, или как альтернативу дуэлей. Чтобы студенты не мочили друг дружку, им подсунули вельтерс.
— Вот было времечко.
Сурендра попробовал перескочить с места через водный квадрат, оступился и угодил каблуком в воду.
— Тьфу ты блин! Ненавижу вельтерс!
С верхушки вяза снялась ворона. Перистые облака за деревьями зажглись холодным розовым пламенем.
— Я уже пальцев не чую, — пожаловался Сурендра. — Пошли обратно.
Все молча, дыша на руки и потирая их, направились к Морю. К закату стало еще холоднее, деревья чернели на фоне неба — надо было спешить, чтобы успеть переодеться к обеду. Квентина одолевала предвечерняя грусть. Дикие индейки настороженно стояли на краю леса, как динозавры-велосирапторы.
Двое других стали задавать Квентину вопросы про Элиота:
— Вы с ним правда друзья?
— Да! Откуда ты вообще его знаешь?
— Не то чтоб друзья… он все больше тусуется со своими. — Квентин втайне гордился тем, что общественное мнение, пусть незаслуженно, связывает его с Элиотом.
— Ну да, с физиками, — подтвердил Сурендра. — Те еще лузеры.
— Почему они физики?
— Они все специализируются по физической магии. Дженет Уэй и толстый этот, Джош Хоберман.
Сурендра, дыша паром в темнеющем Лабиринте, объяснил, что на третьем курсе все студенты выбирают отрасль магии, по которой будут специализироваться — вернее, преподаватели им выбирают. Потом их делят на группы согласно выбранному предмету.
— Внутри этих групп они, как правило, и общаются. Физика — самая редкая дисциплина, снобизм так и прет, и потом Элиот… ну, ты знаешь.
Гретхен ухмылялась, нос у нее покраснел от холода. Они уже дошли до террасы; розовый закат отражался в стеклянных дверях.
— Нет, не знаю, — сухо ответил Квентин. — Может, скажешь, что имеешь в виду?
— Не знаешь?! — Гретхен в экстазе схватила Сурендру за руку. — Спорю, он из этих, из элиотовских…
В этот момент двери распахнулись, и на террасу как бешеный вылетел Пенни — без пиджака, в незаправленной рубашке, особенно бледный в наступающих сумерках. Сделав последний мелкий шажок, он замахнулся и врезал Квентину кулаком по лицу.
Драки в Брекбиллсе были почти неслыханным делом. Студенты сплетничали, интриговали, вредили друг другу на ПЗ, но физическое насилие? В Бруклине Квентин видел иногда, как дерутся, но это был не его стиль. Сам он никого не задирал, к нему, спасибо высокому росту, тоже не приставали, братьев у него не было — со времен начальной школы его еще ни разу не били.
Он успел разглядеть, как в стоп-кадре, кулак Пенни — огромный, точно комета, проходящая в опасной близости от Земли, — и его правый глаз полыхнул огнем. Квентин, отлетев назад, поднес руку к пострадавшему месту универсальным жестом человека, которому только что дали в глаз. Пенни без промедления нанес следующий удар; Квентин успел пригнуться и получил по уху.
— Какого черта? — заорал он. К выходящим на террасу окнам прилипли десятки заинтересованных зрителей.
Сурендра и Гретхен таращились на него в ужасе, раскрыв рты, как будто это он первый начал. У Пенни, видно, были свои понятия о технике кулачного боя: он подскакивал, бил по воздуху и мотал головой, как киношный боксер.
— Какого хрена ты вытворяешь? — снова завопил Квентин, испытывая не столько боль, сколько шок.
Пенни стиснул зубы, изо рта у него сочилась слюна, глаза смотрели неподвижно, зрачки расширились — Квентин читал где-то про такой взгляд. Увернувшись от очередного удара в голову, он обхватил Пенни за пояс. Они покачались, как пьяная вальсирующая пара, и врезались в кусты у террасы. Их тут же осыпало снегом. Квентин, превосходящий Пенни ростом и длиной рук, уступал ему в мышечной массе. Чуть погодя они наткнулись на каменную скамейку и рухнули — Пенни сверху.
Квентин треснулся затылком о камень, но вспышка боли пошла ему только на пользу: голова мигом очистилась от страха и большинства сознательных мыслей, точно кто посуду смел со стола. Освободившееся место заполнила слепая ярость.