Извинись. Просто сотри то, что сказал.
Но он не делает этого.
— Ты думаешь, что тебе было тяжело, — говорит он мне, — Жизнь в психушке и за решеткой, ты думаешь, что это было трудно. Но ты не понимаешь, что у тебя всегда была еда, крыша над головой. Ты была уверена в этом.
Его кулаки сжимаются и разжимаются.
— И это больше, чем есть у многих людей, и когда—либо будет. Ты не знаешь, что это действительно нормально жить так. Не представляешь, что такое голод, что такое видеть смерть семьи собственными глазами. Ты и понятия не имеешь, — говорит он мне, — Что значит, по-настоящему страдать.
— Иногда я думаю, что ты живешь в какой—то фантастической стране, где каждый спасается лишь за счет оптимизма, но здесь это не работает. В этом мире ты либо жив и вот—вот умрешь, либо мертв. В этом нет никакой поэтичности. Нет иллюзий. Поэтому не пытайся делать вид, что знаешь, как жить здесь. Прямо сейчас. Потому что это не так.
Я думаю, что слова порой бывают так непредсказуемы.
Ни пистолет, ни меч, ни армия короля никогда не будут настолько сильны, как слова. Мечи ранят и убивают, но слова ранят и остаются, оседают глубоко в костях, до самой смерти, все время стараясь убить, сломать, вырвать кости из нашей плоти.
Я сглатываю, трудно один два три и остаюсь стоять, реагирую спокойно. Осторожно.
— Он просто расстроен— говорю я себе. — Он просто испугался и беспокоится, и его слова совсем не значат то, что он сказал— твержу я себе по-прежнему .
Он просто расстроен.
Он не имел это ввиду.
— Может быть, — говорю я, — Может быть, ты прав. Может быть, ч не знаю, что такое жизнь. Может быть я еще не до конца стала человеком, чтобы знать, что для меня правильнее, — я смотрю ему прямо в глаза, — Но я точно знаю, что такое быть изолированной от мира. Я знаю, что это похоже на то, будто меня вообще нет. Я в клетке и спрятана ото всех.
— И я не собираюсь быть такой дальше, — говорю я, — Я не могу. Я, наконец, добралась до той точки моей жизнь, когда я не боюсь говорить. Когда моя тень больше не оказывает на меня влияние. И я не хочу терять эту свободу. Не снова. Только не назад. Я предпочту быть застреленной с криком о свободе и справедливости, чем умереть в одиночестве. В плену собственных мыслей.
Адам смотрит в сторону стену и смеется, после чего смотрит на меня.
— Ты хоть слышишь себя сейчас? — спрашивает он, — Ты говоришь мне, что хочешь кричать солдатам о том, как ты ненавидишь Восстановление, только для того, чтобы высказаться? Чтобы они убили тебя прямо перед твоим восемнадцатилетием? В этом нет никакого смысла, — говорит он.
— В этом нет ничего полезного. И это непохоже на тебя, — говорит он, качая своей головой, — Я думал, что ты хочешь жить так, как ты хочешь. Ты никогда не хотела воевать, ты просто хотела быть свободной от Уорнера и своих сумасшедших родителей. Я думал, ты была счастлива биться за это.
— О чем ты говоришь, — спрашиваю я, — Я всегда хотела сопротивляться. Я говорила об этом с самого начала, еще на базе, я так хотела уйти оттуда. Это то, — настаиваю я, — То, что я чувствую. То, что я всегда чувствовала.
— Нет, — говорит он, — Мы ушли с базы не для того, чтобы начать войну. Мы ушли оттуда, чтобы быть подальше от Восстановления, чтобы бороться с этим своим способом, в первую очередь, чтобы жить вдвоем. Но тогда нас нашел Кенджи и привел в Омегу Пойнт, все изменилось, и только тогда мы решили дать отпор.
Потому что нам казалось, что это сработает, что у нас действительно есть шанс. — Но теперь, — он осматривает комнату и останавливает взгляд на закрытой двери, — Что у нас осталось? Мы все в шаге от смерти. Восемь плохо вооруженных мужчин и девушек и один десятилетний мальчик пытаются бороться с целой армией. Это просто невозможно, — говорит он, — Я не хочу умирать из-за какой—то глупости. Если я буду воевать, рисковать своей жизнью, то только тогда, когда у меня будет шанс. Не иначе.
— Я не думаю, что бороться за человечество это глупость.
— Ты и понятия не имеешь о том, что говоришь, — его челюсти напряглись, — Мы ничего сейчас не можем сделать.
— Всегда есть что-нибудь, Адам. Должно быть. Потому что я не хочу больше так жить. Не снова.
— Джульетта, пожалуйста, — говорит он, в его словах отчаяние, мучительное отчаяние, — Я не хочу, чтобы ты погибла. Я не хочу терять тебя снова...
— Это не из-за тебя Адам, — я чувствую себя ужасно, говоря это, но он должен понять меня, — Ты очень важен для меня. Ты любил меня. Ты был рядом со мной тогда, когда никого больше не было. Я не хочу, чтобы ты думал, что я совсем не забочусь о тебе, — говорю я ему, — но это решение не связано с тобой.
Оно связано со мной. И эта жизнь, — я указываю рукой на дверь, — Жизнь по другую сторону этой стены.. Она не для меня.
Мои слова, кажется, расстроили его сильнее.
— Ты бы скорее умерла? — спрашивает он, разозлившись, — Это то, чего ты хочешь? Лучше умереть, чем попытаться жить со мной здесь?
— Я бы скорее умерла, — я отодвигаюсь от его протянутой руки, — Чем снова вернулась к молчанию и задохнулась.
И Адам хочет отреагировать, разжимает губы, чтобы Что-то сказать, когда звуки разгрома раздаются за дверью. У нас один и тот же панический взгляд, мы открываем дверь и бросаемся в гостиную.
И мое сердце останавливается. Стартует. И снова останавливается.
Уорнер здесь.
Глава 20.
Он стоит у входной двери, беспечно засунув руки в карманы, на его лицо направлено не менее шести пистолетов. Мой разум начинает набирать обороты, пока я обдумываю свои следующие действия, пока я раздумываю над тем, как мне лучше поступить. Но выражение лица Уорнера меняется, когда я захожу в комнату: холодная линия его губ превращается в ослепительную улыбку. Его глаза сияют, пока он ухмыляется мне. Он кажется безразличным к пистолетам, направленным на него, или даже и вовсе не обращающим на них никакого внимания.
Мне не удается избавиться от размышлений о том, как он меня нашел.
Я начинаю продвигаться вперед, но Адам хватает меня за руку. Я оборачиваюсь, удивляясь тому, что внезапно он начинает меня раздражать. Я практически саму себя раздражаю тем, что испытываю подобное чувство к Адаму. Не такой я представляла нашу встречу. Я не хочу, чтобы все было так.
Мне хочется начать заново.
— Что ты такое делаешь? — спрашивает у меня Адам. — Не приближайся к нему.
Я смотрю на его руку на своей руке. Поднимаю голову для того, чтобы встретиться с ним взглядом.
Адам замер.
— Отпусти меня, — говорю я ему.
Внезапно он перестает хмуриться, словно пребывая в состоянии крайнего удивления. Он смотрит на свою руку, без слов отпуская меня.
Я максимально увеличиваю дистанцию между нами, без остановки осматривая комнату в поисках Кенджи. Его суровые черные глаза моментально встречаются с моими и он приподнимает одну бровь; наклоняет в сторону голову, подергивание его губ говорит мне о том, что следующий шаг за мной, и что мне лучше не тратить его впустую. Я пробираюсь мимо своих друзей до тех пор, пока не оказываюсь перед Уорнером. Я разворачиваюсь лицом к своим друзьям и их пистолетам с надеждой на то, что они не откроют огонь по мне вместо него.
Я пытаюсь сделать так, чтобы мой голос казался спокойным.
— Пожалуйста, — говорю я. — Не стреляйте в него.
— И с чего бы нам, черт возьми, этого не делать? — требовательно спрашивает Йен, усиливая хватку на своем пистолете.
— Джульетта, милая, — говорит Уорнер, наклоняясь к моему уху. Он говорит это достаточно громким голосом, поэтому все остальные слышат его. — Я, правда, ценю то, что ты меня защищаешь, но я и сам вполне могу справиться с этой ситуацией.
— Восемь против одного, — говорю я ему, забывая о своем страхе из-за соблазна закатить глаза. — Они все вооружены и целятся в тебя. Я более чем уверена в том, что мое вмешательство тебе совсем не помешает.
Я слышу, как он смеется позади меня, всего лишь одно мгновение, а затем пистолеты вылетают из рук всех собравшихся в комнате людей и подлетают к потолку. Я оборачиваюсь, пребывая в шоке, и мельком замечая изумления на лицах всех остальных.