Выбрать главу

Вышло, будто ясновидящая. Подкатил внезапно милицейский газик, выскочили три молодца в камуфляже, схватили тетку-бомжа под руки, с веселым гиканьем стали пропихивать в дверку. Стоять, крикнул Сашка им, как давеча говорил своим молчать. Своим - без задней мысли, чужим - с задней. Дело в интонации. За нее люди и страдают. Один из трех удивленно на него уставился.

Ты чего, тебя же спасаем от нищей прилипалы, а ты кричать.

Не она ко мне прилипла, я к ней, не к добру объяснил Сашка не понятное им, а показавшееся, видно, вовсе неприличным, и тут же был заключен в чугунные объятья могучих молодцов. Пикнуть не успел, как пропихнули вслед за мной, замкнули дверку и покатили в неизвестном направлении. Я что, я привычная, моя свобода их не касается, потому в перевозке и везде я вольняшка. Сашка не то. Его мальчишескую гордость враз и грубо попрали, и он не желал смириться. Он орал и колошматил длинными конечностями, пока верхняя часть их не была поймана в клещи и не закована в наручники. Да еще тычок в зубы не слабый последовал, отчего по подбородку потекла юшка.

Снимай, сквозь раскровяненное прохрипел он.

Не поняла.

Снимай, повторил.

Подумала, что просит снять железа. И тут же догадалась, что просьба не заточенного, а профессионала.

Чем снимать-то, камеры нет.

Он закашлялся и прикрыл глаза. Перепутал что-то, заговаривается. От сотрясения мозгов, видно. Крайности сходятся. Вот и камера с камерой сошлись.

В отделении милиции, где выгрузили, строго потребовал снять с него наручники, чтоб показать им телевизионный документ. Грузный майор с плешивой башкой узнал без документа. Это ж телезвезда, расплылся в довольной улыбке и отправил парня за решетку. Это ему было интересно. А что бомж, их постоянный контингент, нисколь неинтересно. Сунула мятый стольник. Специально для таких случаев держу за пазухой. Остатки от былой роскоши. А именно, от запекшейся кровью голубой норки. Меня отпустили.

Ждала, отойдя на десяток шагов и с трудом примостившись на приступке заколоченного одноэтажного домишки. Что за меня малый пострадал, не колыхало. Мало ли кто за кого страдает. Во все времена. Жистянка так устроена, и не мы ее устроили. Просто сидела. Отдыхала. Смотрела на рыжие листья, упавшие в лужу и там менявшие золото и остатнюю зелень на черноту и гниль. Господи, неужли не атрофировался зрак. Глаза б мои на тебя не смотрели, сказала миру и поступала согласно. Смотрела по надобности: на дорогу, на крюк, цепляющий барахло, на Соньку, закуску и выпивку. Все. Ничего лишнего. Выходило, снова в лишнее уперлась, как в прежнюю жизнь. Уходишь, уходишь, а не уйдешь. Нитка - судьба. А храпесидии, на каких сижу на приступочках, - расплывшиеся до невозможности ягодицы. Как привозила и приносила пригоршнями эту прелесть жесткой Ефросинье Николавне, счастью моему, уникальному моему университетскому профессору, физиономия у нее становилась торжественной, то было личное ее торжество победы. Победы вечной народной лингвы над скудоумием партийно-чиновного новояза, который она всеми фибрами души, громко, презирала, за что провела положенный срок в лагере как враг народа по известной 58-й. Шутейный парадокс эпохи, то ли конченной, то ли длящейся, в какую после своих сроков опять вот боком въехала по нерасторопности.

Долго сидела. До сумерек. Высидела. Фонари зажглись, когда отпустили моего бедолагу. Вышел, с перекошенной мордой, сплюнул кровяным еще плевком, меня заметил. В ярком свете милицейских ламп, как на вышке, все видать. Давно не зрела, чтоб физиономия так преображалась. Как будто не убить за все, а расцеловать хотел.

Меня ждешь?

На риторические либо пустые вопросы не отвечаю. Посему промолчала.

Я думал, все зря. Оказывается, нет. Поедем к тебе, я приму ванну, ты пока переоденешься, и пойдем ужинать.

Он задавал мне программу как руководитель программы, а я исполнитель. Счастливый его вид зацепил что-то в заглыбях, что отмерло и не собиралось оживать, а он его цапал и цапал своей цапалкой нечаянно, а не нарочно, и в этой-то нечаянности была зацепка.

14

Платье отливало ненавидимым мной сиреневым цветом, немного узкое в плечах, зато спадавшее волнами до пола, а перед самым полом отороченное широкой полосой бахромы, так что мой живот мог колыхаться внутри сколь ему угодно вольготно. От этого и оттого, что сняла ватные штаны и бахилы, поймала леготу, сто лет как забытую. Туфли подошли, вот потряска. В молодости носила плохую, каляную обувь, другой не было, и всегда что-то жало, где-то впивалось, стирало, стертые места болели. Из мягкой черной кожи, эти наделись на шишки и мозоли, как перчатки. Сашка вышел из ванной, дурашливо замер.

Ты себя видела?

Нет.

То есть как нет?

Так.

А ты подойди к зеркалу.

А не надо.

А подойди. Мне надо.

Зачем?

Посмотреть выражение глаз.

Моим глазам ближе хуже смотреть, дальше лутче.

А очки у тебя есть?

Нет.

Внизу киоск с оптикой, сейчас заглянем. А куда дела свое старое?

Под кровать запихала.

Мы покинули номер. Шла, как корова по льду. Неуверенно и подскальзываясь. Сашка предложил руку. Просунул мою под свою, а для крепости взял ладонь в замок. Е-мое, вот испытание. Все устаканилось и двигалось по заведенному, голод и холод не страшны, грязь не страшна, даже убийства, наподобие Татарином Петьки, потому что весь страх у человека внутри, а если внутри задубело, то дальше, как коньяк в задубелой бочке, духом крепкий, на натуральном спирту настоянный, и страху уже нету или почти нету места. Люди мучаются отношениями. А на помойке отношений нет. Либо они раз навсегда заданы. Удобно. Нервы, как трандычат на гражданке по любому поводу, у нас не упоминаются. Этта изощренная выдумка цивилизации, какая сама по себе есть нарост, придуманный на природном теле народонаселения. А я снова, блин, меняю природное на придуманное, и рука, что сжимает мне пальцы в замок, хуже наручников. Потому снова отношения, от каких бежала, раздавленная, собирая себя по кускам. Или тебя гнали и давили, в мусор опрокинули, а ты из самолюбия тщишься: я-я-я. Лады, восстановила себя посередь мусора, и что? Снова гоньба в порочном круге, в котором скотина бегает, как на веревке? Скотина и есть, корова на привязи. Что за привязь-то?

В киоске мильен оправ. Догадывалась, что ассортимент новой жизни в новых цифрах исчисляется, но не в таких же. Сашка начал примерять мне то золото, то металл, то дерево, то пластмассу разного колера. У меня лицо даже вспотело от его усердия. Продавец с каменно-вежливой мордой исполнял любое требование клиента без промедления. Одни стекла прозрачные, другие тоже прозрачные, но сами меняются от светлого к темному, смотря какое освещение. Сашка взял в лиловой оправе. К платью, разъяснил. Ничего не сказала в ответ. Какая разница. Он внимательно посмотрел: тебе не нравятся, если не нравятся, купим другие, к другому платью, после исполнения детской мечты. Пока другого не было, вышла с этой покупкой на носу. И какая еще детская мечта, е-мое, когда никогда ни один человек в мире, включая папашу с мамашей и единственного недолго любившего меня Роберта, никто так по-ребячьи не баловал, не упреждал желаний, которых и обнаружить не смела, зная фатальную их неосуществимость. В очках я была чужая. Теперь в боковых зеркалах трясла боками почти обыкновенная обитательница отеля, спокойно терявшаяся среди остальных таких же. Потеряться - как цель преследовало после всего, что было меж Робертом и Пат. Потеряться на фиг, обминуть отжитое окончательно. Но и подмогнули с медвежьей силой, не вывернуться, хоть и подступал отчаянный холод опаски: зачем, куда, помогите, люди добрые! Не нашлось поблизости добрых людей. А теперь что - слишком долго выпихивали из обыкновенного, чтоб затем, когда обвыклась к другому, одним махом впихнуть взад.

По пути к ресторану Сашка попросил обождать, подошел к конторке, за которой на этот раз сидела не девка, а парень, наклонился, что-то сказал. Напарник, такой же залакированный, как напарница, согласно кивнул.

В мраморном зале с крохой бассейном, купаются тут, что ли, подвели к столику на двоих возле самой воды, не знаю, уж что они там думали, глазея на Сашку и меня, ни в чем не сочетавшуюся дикую пару, если поглядеть, но вышколенные официанты глядели, да не видели и были так же каменно вежливы, как продавец оптики. Один подкатил, спросил, что надо, второй, третий, похожие на пингвинов, все черно-белые. И не что надо, а любезно, как бы включая себя в наш ужин: что будем есть, что будем пить, шеф-повар советует это и вон то. Целый день не ела, да привычная к тому, как и к прямо обратному, не брала во внимание. А в горле пересохло. Сказала: мне б водочки. Глазом не моргнув, утопал и притопал с двумя рюмками на подносе. Свою выпила единым глотком, Сашка задержался. Поймав мой жадный взгляд, спросил: мою хочешь? Кивнула. Протянул, схватила и тоже выпила. Стало полегче.