— А-а-а...— простонал Нимурмуров.— Молчи! Не могу! Не могу!!!
Он убежал в кабинет, и через несколько мгновений оттуда донеслось как бы потрескивание валежника под ногами бегущего по заповедному бору: заработала пишущая машина.
Вскоре Нимурмуров вбежал к нам, размахивая листком. Он сиял. Круги под глазами исчезли.
— Жив! — объявил он.— Жив дед Степан! Это ты его спас.— Он поклонился мне в пояс.— Вот как только вспомнил ты Илюшку, молнией во мне сверкнуло: кто? Кто?! Подрастет парень, в город потянется... Кто ему объяснит извечный его крестьянский долг? Кто, кроме прадеда? Некому более. Нет, не ушел от нас Степан, а сызнова вернулся к жизни! Я, сказал, еще поживу, мне еще охота понюхать первую борозду, которую проведет в полях Илюшкин трактор. А стало быть, други мои, трилогия продолжается, будет — тетралогия! Мы дружно воскликнули: — Здоровье деда Степана! Ура!!!
Валентину Матвеевичу Светловидову выпал отпуск зимой, и он проводил его в дачном домике, на своем участке в коллективном саду. В дни студенческих каникул к нему присоединился сын Сережа. Однажды Валентин Матвеевич уехал по делам в город и вернулся радостно-возбужденным:
— Знаешь, кого я в городе встретил? Борьку Круглова!
— Ну и что? — снисходительно спросил Сережа, хоть и сразу понял, о ком речь. Он считал отца простоватым и не в меру восторженным.
— А то, что друг моего детства Борька Круглов — не кто иной, как известный спортивный комментатор Борис Николаевич Круглов!
— Слыхали... Ну и что он, Круглов? Зазнался?
— Нет! Разговаривает, правда, как-то... необычно. Но сам понимаешь — профессия.
— Зазнался.
— Да нет же! Не только не зазнался, но завтра же обещал приехать сюда. Вот так-то, сынок! За одной партой сидели, я кто стал? Никто. Слесарь.
— Ты хороший слесарь, папа. Тебя весь город знает.
— А его — вся страна. И тем не менее — едет. Да. Хочу предупредить: Борис Николаевич только что вернулся из зарубежной поездки, сдал в печать серию репортажей, вчера выступал по телевидению. Словом, сам понимаешь: человек едет отдохнуть, поэтому — никаких разговоров на спортивные темы. Он прямо так и сказал: «Ни слова о спорте!»
— Зазнался,— упрямо подытожил Сережа.
На следующий день на даче ждали почетного гостя. Гость запаздывал. Сережа иронизировал. Валентин Матвеевич переживал.
— Наконец-то! — облегченно воскликнул он, когда в воротах сада показалась серая «Волга». Мягко взлетая на снежных ухабах, она подкатила к домику.— Сережа, помнишь? Человек приехал отдыхать.
Из «Волги» вылез энергичный моложавый мужчина в замшевом пальто и кожаной кепке.
— Валька, здорово! — закричал он.— А это сын? Здоров!
— Здравствуйте,— вежливо ответил Сережа.— Как доехали?
— Такой силовой борьбы я не видел даже в Канаде! — незамедлительно ответил Борис Николаевич.— Лед на дороге подготовлен очень неплохо, скорости участникам не занимать, так что все предвещало острую схватку. И вот представьте: я пытаюсь пройти по краю, но навстречу выкатывается тройка в составе: «ЗИЛ», «Икарус» и «КаМАЗ» с прицепом. Как я не раз повторял, когда на лед выходит «КаМАЗ» с прицепом — это всегда опасно! Нет, такой «КаМАЗ» нам не нужен! К счастью, вслед за мной продвигался трубовоз, который легко разобрался в ситуации и с ходу оттеснил противника. В результате я прошел по флангу и стремительным броском взял ворота! А тишина-то у вас тут какая! Лес прямо замер... как перед пенальти!
— Ведь я тебя просил,— шепнул Валентин Матвеевич сыну.— Не заговаривай с ним о спорте.
— Да это он не о спорте. Машины на шоссе столкнулись, получилась пробка, вот он и опоздал.
— Но ты все-таки думай, прежде чем спрашивать. Хорошо?
— Тогда сам спрашивай,— обиделся Сережа.
— Лес у нас замечательный,— подумав, сказал Валентин Матвеевич.— Может, прогуляемся? А потом чайку попьем. У меня особенный, с травками. Тонизирует!
— Тонизирует, стимулирует...— бормотал Борис Николаевич, шагая по тропинке, ведущей к соснам.— Вы пе можете себе представить, как остро стоит вопрос об этих стимуляторах, анаболиках... Но, друзья, умоляю, ни слова о спорте! Валя, ведь мы не виделись с первого периода, когда ты еще не был...
— Слесарем,— скромно напомнил Светловидов.
— А я — комментатором. А просто сидели за одной партой.
— Сидели,— подтвердил Светловидов, не решаясь молвить что-нибудь еще.
Некоторое время ели молча.
— Спроси же что-нибудь,— прошептал отец сыну.— Только хорошенько подумай.
— Борис Николаевич...
— Ну-ну, смелее, парень. Наш девиз — атака с ходу.
— Борис Николаевич, расскажите, как вы с папой были школьниками.
— Ну, это, скажу тебе, был марафон! Со старта весь класс ушел резво, но уже после первого поворота разбился на группы, а лидировал Петров, помнишь, Валя, Петрова? До седьмого класса он шел первым. Но не зря мы всегда напоминаем: настоящий марафон начинается с восьмого класса. Именно здесь Петров выдохся, сбил дыхание и безнадежно отстал. А в лидеры вышел я. Но не зря говорят, что настоящий финиш начинается на последнем километре. Если в начале выпускных экзаменов я еще рассчитывал на медаль, то в конце не выдержал темпа и едва закончил дистанцию...
— Я же тебя просил,— укоризненно прошептал Светловидов.— Только расстроил человека.
— Все! Спрашивай сам,— отрезал сын.
Вечерело. Западный край неба охватило багровым свечением, и розовые полосы легли на снег.
— А закат у нас какой! — заметил Валентин Матвеевич.
— Потрясающий! — согласился Борис Николаевич.— К сожалению, мне в свое время не довелось воочию наблюдать знаменитый закат пресловутого Бобби Фишера. Очевидцы утверждают, это было незабываемое зрелище.— Он огорченно раскашлялся.
— Не простыть бы тебе,— испугался Валентин Матвеевич.— Ветер уж больно свежий.
Борис Николаевич кивнул:
— Именно об этом я говорил на прошлой неделе в Австрии. Свежий ветер перемен — вот что нам нужно в некоторых международных федерациях, где кое-кто еще дышит спертым воздухом прошлого и протаскивает тухлые идейки...
— Э-э...— Валентин Матвеевич помялся.— Подмораживает что-то. Может, в дом, поужинаем?
Он весь напрягся в ожидании ответа.
— С удовольствием! — просто ответил Борис Николаевич.
В разгар ужина Валентин Матвеевич осмелел, отчасти забылся и, желая сказать в утвердительной форме: «А дай-ка я тебе салатику подложу, Боря. И ветчинки», нечаянно вновь высказался в вопросительной:
— Борь, салатику подложить? Или ветчины?
И тут же вздрогнул от ощущения, что машинка включилась.
— Характерная для нас широта выбора,— задумчиво произнес Борис Николаевич.— Я не раз сталкивался с ней, бывая в гостях у наших сборных. Между тем у них есть только один выбор: или ты побеждаешь и становишься идолом рекламы, или заправилы бизнеса вышвыривают тебя как ненужную вещь.
Глаза у Валентина Матвеевича округлились.
— Правильно, Борь...— пробормотал он,— а как же... мы люди простые, но мы тоже протестуем против этого самого...
— Ради бога, Валя! — развел руками Борис Николаевич.— Я приехал отдохнуть. Умоляю тебя: ни слова о спорте!
Я не верю пишущим людям, которые говорят: «Я, конечно, не Пушкин». Или: «Я себя с Чеховым не сравниваю». Мне кажется, все они лгут. Писать стихи — и не сравнивать себя с Пушкиным? Или, как я, писать рассказы — и не сравнивать себя с Чеховым?
Говорю прямо: я сравниваю себя с Чеховым и делаю это постоянно. Конечно, Чехов посильней, чего уж там. Но не до такой степени, чтобы не сравнивать. У него есть рассказ про обманутого мужа, и у меня есть рассказ про обманутого мужа. У него есть лекция о вреде табака, и у меня есть такая лекция. У него бывало, что пьеса проваливалась, и у меня они проваливаются. Ему негусто платили в редакциях, и мне негусто платят. Одним словом, много общего. Так много, что меня это с некоторого времени стало по-настоящему волновать. Вспомнилось, что Чехов, по воспоминаниям современников, вроде бы как-то сказал в молодости: «Видите, на столе стоит чернильница? Если хотите, я сейчас сяду и напишу про нее рассказ». А я так могу? Если могу, нас с ним вообще не отличишь.