— Чем же мне землю рыхлить? — пробормотал тот.
— Деньги есть, человек? — просипел Гао и указал кивком в темный угол кузницы, где валялись новенькие мотыги, свежеоткованные, острые, как язычок городской барышни.
— Сколько? — спросил Май.
— Пять монет. Или полмешка рису. Или два горшка браги. Или пять горшков, если пустые и непобитые. Смотря что умеешь, человек.
— Этого я не умею, — сказал Ман и отсчитал пять полустершихся медных монет.
— А кошелек твой, человек, не трещит от натуги, — заметил Гао. — Пойдешь ко мне в подмастерья?
Ман отрицательно помотал головой. Он выбирал мотыгу. Взял одну, другую, взвесил в руке. Наконец остановился на самой тяжелой.
— И выбирать не умеешь, — сказал кузнец презрительно. — Не по руке она тебе. На что же ты годен, человек?
— У меня есть Ремесло, — пробурчал Ман.
— Непохоже, человек, что оно тебя кормит.
— Это так, — Ман криво усмехнулся.
— Зачем Ремесло, которое не кормит? — удивился Гао.
— Я другого не знаю.
— Ну, научись. Еще не поздно. Говорю же — иди ко мне в кузницу.
— Нельзя. Тогда я могу забыть то, чему меня учили.
— И кому от этого станет плохо, человек?
— Вам всем.
Пока Гао, вылупив глаза, пережевывал его ответ, Ман вскинул мотыгу на плечо и ушел. Кузнец глядел ему вслед примерно до полудня и все это время обдумывал услышанное.
— Почему это мне станет плохо, человек? — наконец спросил он, когда солнце покинуло зенит.
Но не нашлось поблизости никого, кто мог бы разъяснить ему слова Мана. И поэтому темноликий Гао занялся обычным своим делом.
3
Оставив кузнеца, Ман прошел через всю деревню, зорко поглядывая по сторонам из-под своей шляпы.
Первым, кто привлек его внимание, оказался Сун-Середняк, прозванный так лишь за то, что в семье всегда, сколько его знали, был средним сыном. Сун-Меньшак еще не вошел в возраст и гонял собак по задворкам, а Сун-Большак жил в соседней деревне, уже обзавелся внуками и помирать тоже не собирался. Так что цепкому взгляду Мана не на ком из Сунов было задержаться, кроме Суна-Середняка.
Тот сидел на свежеошкуренном бревне толщиной с него самого, оперевшись о топор с длинным топорищем, и грел на солнышке раннюю лысину, обвязанную тряпкой. Как и все в его роду, это был поджарый жилистый мужик, упорный и умелый на всякую работу. По крайней мере, таким он показался, коли Ман не проследовал мимо, а остановился напротив.
— Не возьмешься ли починить мне крышу? — спросил он у Суна-Середняка.
— А кто ты такой, чтобы я чинил твою паршивую крышу? — неучтиво осведомился тот и сплюнул в сторону гостя.
Ман и виду не подал, что его задело такое обращение.
— Я сын Большого Мана, — сказал он спокойно. — Стало быть, из Манов я нынче самый большой. И ты должен помнить меня, потому что мы вместе надували лягушек соломинкой через задницу на Сучьем пруду два с лишним десятка весен тому назад.
— Помню, — подтвердил Сун. — Я тебя еще здорово отдубасил за то, что ты затаскал мою расписную глиняную свистульку.
— А потом я тебя, — невозмутимо сказал Ман. — За медную ханьскую монету в форме ключа, с удобной дырочкой для продевания шнурка, которую ты стянул из моего тряпья, пока я купался. Так возьмешься?
— Почему я должен чинить твою паршивую крышу, когда ты сам о двух ногах и двух руках? — пожал плечами Середняк и снова плюнул.
— Я не умею, — сознался Ман. — Каждый должен заниматься своим делом. Если я полезу на крышу, то могу упасть и стану негоден к тому Ремеслу, которому обучался в городе последние пятнадцать лет.
— Что это за паршивое Ремесло, от какого здоровый мужик не способен влезть на крышу собственного дома? — Ман не отвечал, и тогда Сун, помедлив, добавил: — Может быть, это такое тяжкое Ремесло, что от него здоровый мужик делается больным и не может вскарабкаться даже на собственную бабу?
Ман сдвинул шляпу на затылок и впервые показал свое волчье лицо собеседнику. Лицо было равнодушным, словно никакие оскорбления не могли задеть достоинства Мана и лишь будили в нем скуку да зевоту.
— Я могу влезть на женщину, — сказал Ман. — Но у меня нет женщины. И нет времени. Видно, ты не хочешь заработать лян1 серебра за пустяковую работу. А в детстве, помнится, ты любил даже старые медные монеты.
С этим он повернулся, чтобы следовать своей дорогой.
— Эй, ты… как тебя… Ман! — окликнул его Сун-Середняк. — Я залатаю твою паршивую крышу за пару лянов. Если, конечно, они у тебя и впрямь из серебра, а не из навоза.