Выбрать главу

"С ним? Что ты несешь? Ты пьян или просто хочешь поссорить меня с моим мужем? Я ничего не знаю о Моше Файфере, совсем ничего, и ничего не хочу о нем знать. Когда ты так говоришь, можно подумать, между мной и им что-то было. У него была жена, и каждый знал об этом. Если они оба еще живы, то они наверняка вместе".

"Ну, я ведь ничего и не сказал. Вам ни к чему ревновать, мистер — как ваше имя? Бродер? Хорошо, значит, Бродер. Во время войны ни один из нас не был человечным. Нацисты делали из нас мыло, кошерное мыло. А для русских мы были навозом для революции. Чего ждать от навоза? Что касается меня, то эти годы я бы вычеркнул из жизни".

"Он пьян как Лот", — пробормотала Маша.

3

Пешелес во время этого разговора стоял на шаг позади всех.

Он удивленно поднял брови и ждал с терпением картежника, который знает, что в его руках туз. На его безгубом рту лежала замороженная усмешка. Герман забыл о нем и только теперь повернулся к нему. "Маша, это мистер Пешелес".

"Пешелес? Мне кажется, одного Пешелеса я когда-то знала. В России или в Польше — теперь уже не помню, где", — сказала Маша.

"Я происхожу из маленькой семьи. Наверное, у нас была бабушка по имени Пеше или Пешеле. Я познакомился с мистером Бродером на Кони Айленд, в Бруклине — я не знал…"

Последние слова Пешелес вытолкнул из себя с блеющим смешком. Маша вопросительно посмотрела на Германа. Яша Котик лукаво почесал голову ногтем мизинца.

"Кони Айленд? Я как-то играл там, или пробовал играть — как это называется? Ах, да, Брайтон. Театр полон старых женщин. Где они берут в Америке так много старух? Они не только глухи, но еще и забыли идиш. Как можно играть перед публикой, которая не слышит тебя, а если бы и услышала, то не поняла бы? Менеджер, или как он еще там себя называл, прожужжал мне все уши речами об успехе и так далее. Какой может быть успех в доме для престарелых? Таким, каким вы меня сейчас видите — таким я уже лет сорок стою на сценах еврейских театров. Начал я в одиннадцать лет. Когда они не разрешили мне играть в Варшаве, я уехал в Лодзь, в Вильну и в Ишишок. Я и в гетто играл. Даже голодная публика лучше, чем глухая. Когда я приехал в Нью-Йорк, я должен был играть перед профсоюзом актеров. Я играл Купи Лемля, а эксперты профсоюза в это время перекидывались в картишки и время от времени поглядывали на меня. У меня ничего не вышло — произношение и прочие шманцы. Ну, короче говоря, я познакомился с человеком, у которого был румынский погребок. "Ночное Кабаре" — называлась лавочка. Евреи, которые прежде были шоферами на дальних рейсах, ходили туда со своими кралями. У всех жены и внуки, которые стали профессорами. Жены носят дорогие норки, и Яша Котик должен развлекать их. Моя особенность в том, что я говорю на плохом английском и вставляю раз от разу несколько слов на идиш. И это награда за то, что я сказал "нет" газовым камерам и отказался лечь и умереть за товарища Сталина в Казахстане. Для пущей радости, здесь, в Америке, я заработал подагру, да и насос уже не хочет качать, как прежде. А что делаете вы, мистер Пешелес? Вы бизнесмен?"

"Какое это имеет значение? Я вашего не беру".

"Выходит, все-таки берете!"

"Мистер Пешелес торгует домами", — сказал Герман.

"Может быть, у вас найдется дом для меня?", — спросил Яша Котик. "Я даю вам письменную гарантию, что не стану жрать кирпичи".

"Что же мы тут стоим?", — перебила Маша. "Пойдемте, съедим что-нибудь. Правда, Яшеле, ты ни капельки не изменился. Как прежде — уксус в меду".

"А ты невероятно похорошела".

"Как долго вы уже замужем?" — спросил Пешелес у Маши.

Маша сдвинула брови. "Достаточно долго, чтобы потихонечку подумывать о разводе".

"Где вы живете? Тоже на Кони Айленд?"

"Что означает вся эта болтовня о Кони Айленд? Что там случилось?", спросила Маша подозрительно.

"А вот и салат!", — сказал сам себе Герман. Его удивляло, что его представления о катастрофе оказывались много хуже, чем действительность. Он все еще стоял на ногах. Он не упал в обморок. Яша Котик закрыл один глаз и покрутил носом. Пешелес подошел поближе.

"Я ничего не выдумываю, миссис — как мне вас называть? Я был у мистера Бродера дома, на Кони Айленд. На какой это улице? Между Мермейд и Нептун-авеню? Я думал, что женщина, перешедшая в иудаизм — его супруга. А теперь оказывается, что у него здесь тоже есть симпатичная маленькая жена. Говорю вам, эти переселенцы умеют жить. У нас. американцев, все обстоит по-другому: если ты женился, то и остаешься с женой, нравится она тебе или нет. Или разводись и плати алименты, а не заплатишь, так пойдешь в тюрьму. Что случилось с еще одной красивой женщиной — Тамарой? Тамарой Бродер? Я даже записал ее фамилию в мою записную книжку".