— Только одному? — переспросил я.
— Только одному, — подтвердил он.
— А мстить?
В этом месте беседы со мной случился клиринг: весь находящийся в желудке этило-бутиловый спирт, ацетон, бензольные кольца и прочая дрянь полезли наружу. Косберг отскочил в сторону, казалось, с удовольствием наблюдая за рвотой.
— Вамана Дхаоти, — назидательно произнес он. — Чистка желудка. Скоро тебе станет лучше.
— А мстить? — повторил я.
Чтобы мир не кружился, я придерживался руками за старый тополь с твердой, как застывший гудрон, корой и обрубленным верхом.
— Мстить? — Косберг снова расхохотался. — Мстить! А сам ты как думаешь?
Я молчал. Я больше никому не хотел помогать: ни женщинам, ни друзьям, ни профессорам, попавшим в затруднительное положение. А отмщенья хотелось, даже спирту не всегда удавалось заглушить жажду мщения, кипящую в моих потрохах.
— Договоримся так, — сказал каперанг, видимо, угадав мои чувства. — Сейчас ты узнаешь только то, что можно усвоить в твоем состоянии. И дашь мне ряд обещаний. Я же обещаю ответить на твой вопрос, когда ты спросишь об этом снова. А ты обязательно спросишь. Спросишь, когда будешь готов. Договорились?
— Да.
— Тогда повторяй за мной. Клянусь: ни при каких обстоятельствах не продавать свое тело для поденных работ, не работать физически для кого бы то ни было или на кого бы то ни было.
— Не работать физически для кого бы то ни было или на кого бы то ни было, — повторил я. — Клянусь…
О каперанге ходили грязные слухи, в основном небылицы, которые он сам и распускал, создавая образ мелкого бизнесмена, действующего на грани закона, клоуна и безумца в стадии климакса, то есть образ, противоположный его истинной сути. Создавал весьма удачно, надо сказать. Поэтому, когда однажды в ГУВД поступил сигнал о причастности продавца порно-литературы Косберга к пропаже дизельной подводной лодки «Родина», стоящей на балансе Северного флота, сигнал не стали проверять. А зря. Информация соответствовала действительности. Лодка «Родина» в один прекрасный день исчезла из акватории Баренцева моря, а также с баланса военно-морской части, расположенной неподалеку от Мурманска. Косберг говорил, что это стоило ему иллюстрированного тиража «Красной шапочки» и двух пачек долларов, отпечатанных в Афганистане. Лодку Косберг перегнал в одиночку и посадил на грунт в устье Карповки.
В тесных удушливых трюмах субмарины каперанг обучал безработных ивановских ткачих (Косберг называл их курсантами), пробравшихся в Питер в поисках еды, работы и надежды на лучшую участь. Косберг готовил их для будущей армии.
Первую неделю я провел в крошечной персональной кают-компании, скрючившись в коконе гамака, подвешенного на крючья, торчащие прямо из стен. Без сна, без подушки, без одеяла. Сердце бешено стучало в груди, настойчиво и ритмично отсылая кровь к печени за спиртом, но в печени была только желчь. Тело лихорадило и дрожало, бунтуя без выпивки. Герметичность конструкции обеспечивала тишину и темноту, в которой растворялись стены каюты. Легкое покачивание подлодки вкупе с кромешным мраком вызывало устойчивое ощущение невесомости, бесконечности времени и пространства. Мира, в обычном его понимании, не существовало. Я и сам не существовал. Я был совокупностью тремора, изжоги, тошноты, бессонницы и головной боли. Не раз я вываливался из гамака, опрокидывал ведро с собственными отходами. И все пил и пил чуть подслащенную теплую воду, зачерпывая из бака мятой алюминиевой кружкой.
Наконец боль утихла, перестала грызть мое тело (или это перегорели рецепторы), и я заснул. Там, во сне, я столкнулся с еще большей проблемой. Моя истощенная психика подверглась нападению неизученных, не поддающихся сепарации сил со стороны подсознания. Я слышал обрывки собственных реплик, перед глазами мелькали картинки, взятые из памяти и склеенные в произвольном порядке. Я плакал, я смеялся, я бредил. Я видел себя со стороны, и мне было ужасно жалко себя.
Единственный отрезок жизни, который можно было назвать абсолютно счастливым, был короток, темен и покрыт слизью, он проходил в утробе матери. Во всех прочих местах я чувствовал себя неуютно, как на чужбине. Я выглядел либо жалким, либо глупым, либо жалким и глупым одновременно, что было совсем отвратительно. Иногда я пытался вмешаться в воспоминания, чтобы исправить что-то важное, преодолеть то, что в свое время не преодолел. Пытался из последних сил и в результате вываливался из гамака.
Иногда я кричал, приказывал, просил и умолял, чтобы поток воспоминаний прекратили или хотя бы дали передышку. Но тщетно. Меня никто не слышал.
К счастью, я все еще был способен делать примитивные выводы. Это свойство помогло мне заметить, что воспоминания не бесконечны и подаются в определенной последовательности, словно записаны на некую пленку, начало которой склеено с концом. Повторения давали мне возможность привыкнуть к себе, смириться с самим собой.
Какое-то время спустя краски стали тускнеть, амплитуда эмоций снижаться, наверное, я стал уставать. Жалость к себе прошла — ее вытеснило отвращение. К жалости, разумеется. Оно же сообщило мне силы. Я выбрался из гамака и принялся молча и сосредоточенно бить ботинками в задраенную железную дверь.
Мне открыл Косберг, в одной руке он держал свечу, в другой — бутылку пива. Каперанг внимательно смотрел на меня, лицо его казалось невозмутимым и неподвижным.
— Будешь? — спросил он, показывая на пиво.
— Нет.
— Молодец, — сказал он. — А я выпью.
Ловким движением кортика каперанг содрал пробку, в четыре заглота выпил пол-литра, а затем высосал пену.
Самолюбие требовало разъяснения манипуляций, но вместо этого у меня вырвалась фраза, присосавшаяся во время скитаний по Ботаническому саду:
— Бутылочку можно взять?
— Сам пью, сам сдаю, — не разрешил Косберг, спрятал пустую тару в боковой карман пиджака и вытащил сигареты. — Кури.
— Бросил.
— Давно?
— Давно.
— Молодец, — похвалил он меня, закуривая. — А я вот не могу себе отказать. Нет силы воли…
Я не подозревал, что это была проверка. Первая проверка из многих, или поверка, как выражался Косберг. Отказавшись от пива и курева, я был зачислен в личный состав «Родины». Можно сказать, случайно. Можно сказать, из-за пустяка. Но можно также сказать, что именно пустяки и случайности играют решающую роль в истории стран и личностей, ибо редко кем-либо учитываются всерьез. Слишком много случайностей и пустяков окружают нас в хаосе нашей жизни. Одна одинокая воля теряется в их суммарном количестве. Воля, собранность и целеустремленность — ничто в сравнении с волей случая. И если какой-то самовлюбленный придурок утверждает, что в жизни всего добивался сам — не нужно прислушиваться к его словам. Он нагло, цинично врет. Хотя эту ложь очень часто принимают за правду, особенно те, кто плохо живет и много работает.
Перефразируя деклассированного классика, произнесем и запомним: лесть и ложь — опиум для народа…
Я проснулся от звука будильника. Под тягуче-тяжелые медные звуки гимна «Родины-6». Слова были заимствованы из гимна страны Советов, с поправкой на злобу дня. И мотив был все тот же: под него вытягивались в стальную струну мой отец и мой дед… Музыка — тоже опиум. Опиум для грязных ушей.
Ледяной душ — лучшее средство от пережора. Другие методики либо приводят к запою, либо имеют эффект плацебо. Меня этим не прошибешь. Слабонервные начинают мерзнуть, едва взглянув на холодную воду. А с будуна слабонервные все, поэтому надо закрыть глаза, глубоко вдохнуть и резко крутануть кран.
— Ох, бля!..
Из душа я вышел живой и наглый. Ничто так не придает уверенности, как мелкие и мелочные победы.
Бриться я не стал. Мне бриться необязательно, как и укладчику асфальта. Только по разным причинам. Асфальтоукладчик фигура незаметная, он безымянен, невыразителен, одет в оранжевую накидку, чтобы его ненароком не переехал каток… За мной наблюдают многие. Некоторые оценивают степень влияния, потенциал, границы возможностей. Некоторые — копируют жесты, манеры, целые фразы, чтобы затем подражать, дабы добиться успеха. Мы животные социальные, с ограниченным восприятием.