Блистающий небосвод вновь простирался над морем и маршами, и ког был пестр от пасущихся на нем упитанных коров, время от времени мычанием нарушавших тишину. В вышине не переставая пели жаворонки, но заметить это можно было только в тот миг, когда, на кратком вдохе, песня прерывалась. Бревенчатые шлюзы уже выстроили, хоть и не покрасили, отпала необходимость защищать их временными плотинами; Господь, очевидно, был благосклонен к новой постройке. Глаза госпожи Эльке также лучились радостной улыбкой, когда она глядела, как муж возвращается на своем скакуне со строительства домой.
— Добрым конем стал! — говорила она, похлопывая сивого по бледно-матовой шее.
Порой она выходила к мужу с ребенком на руках, и тогда Хауке спешивался, брал малышку и подбрасывал ее, играя. Конь внимательно глядел на дитя большими карими глазами, и Хауке говорил коню:
— Иди-ка сюда! Мы и тебе окажем честь!
Он сажал маленькую Винке — так окрестили девочку — в седло и обводил сивого вокруг двора. Порой честь оказывалась и старому ясеню: Хауке сажал ребенка на гибкую ветвь покачаться. Мать смотрела на дитя с порога смеющимися глазами, но девочка не смеялась никогда. Ее глаза, между которыми располагался изящный носик, безучастно смотрели вдаль, а маленькие ручки не хватались за палочку, которую протягивал ей отец. Хауке не обращал на это внимания, да и что он знал о маленьких детях? Но Эльке, наблюдая за светлоглазой дочуркой, когда та сидела на руках у служанки, ставшей молодой матерью примерно в то же время, что и ее госпожа, говорила с затаенной болью:
— Моя не настолько смышлена, как твой мальчуган, Стина!
Служанка держала своего толстого малыша за руку; просияв от переполнявшей ее материнской любви, она говорила:
— Да, госпожа, дети бывают разные; этому еще и двух лет не было, а он уже яблоки из чулана воровал!
Эльке убирала падавшую на глаза ребенка курчавую прядь, и позднее тайком горячо прижимала к сердцу свою тихую дочурку.
В начале октября на западном краю уже прочно стояли новые шлюзы по обе стороны основной плотины, которая, вплоть до проемов, оставленных у протока, спускалась плавным профилем к морю, возвышаясь над уровнем воды примерно на 15 футов при обычном приливе. С северо-западной стороны можно было беспрепятственно глядеть через Йеверсов халлиг на морское мелководье; но ветра тут дули особенно резко, волосы развевались, и приходилось крепко держать шапку на голове.
К концу ноября, когда бушевали штормовые ветры и шли ливни, осталось только перекрыть проток поблизости от старой плотины, через который с севера вода проникала на новый ког. По обе стороны стояли стены плотины; зазор между ними должен был исчезнуть. Летом, в сухую погоду, это сделать было бы нетрудно; но работу надо было завершить теперь во что бы то ни стало, иначе разрушительный шторм мог погубить всю постройку. Хауке бросил все силы на то, чтобы перекрыть проток. Хлестал дождь, свистел ветер, но сухощавый всадник на скакуне с огненными глазами возникал то тут, то там над копошащимися людьми, занятыми, кто внизу, кто наверху, перекрытием протоки на северной стороне плотины. К проему, преодолев уже довольно долгий путь, подвозили в телегах иловатую глину, выгружали, сгребали в кучи, а потом скидывали вниз. Сквозь шум дождя и свист ветра звучали порой отрывистые приказы смотрителя, который теперь один повелевал; он выкрикивал номера телег и оттеснял назад напирающих.
— Стой! — требовал он, и работа приостанавливалась.
— Соломы! Воз соломы! — и вниз тут же сбрасывали солому. Внизу метались люди, раскидывали солому и кричали наверх, что не хотят тут быть заживо погребенными. И вновь подъезжали телеги, и Хауке опять был наверху и глядел, как внизу, в узком ущелье, строители разбрасывают летящие сверху вороха соломы, и потом переводил взгляд на гафф.
Дул резкий ветер, и Хауке видел, как кромка воды все ближе и ближе подбирается к плотине и как волны вздымаются все выше и выше. Он замечал и то, что глаза людей слезятся и дыхание их прерывается от тяжелой работы на пронизывающем ветру, под проливным дождем.