Когда песня окончилась, Тони через перила увидел, что Ката стоит внизу в своем новом халате с гитарой через плечо.
— Благодарю тебя, Трубадур, — сказал он.
Она взглянула вверх.
— А, ты здесь? Лови!
И она бросила ему маленький пучок цветов, который Тони поймал в воздухе.
— Вот цветы для вас, мой господин, а розмарин я вам даю на память.
— Благодарю тебя, Трубадур, — я ничего не забуду. Не фрейлейн ли Ката послала тебя спеть такую хорошенькую песенку?
— Я решила, что нечего все веселье любви уступать мужчинам, и поэтому сама спела aubade[237] своему возлюбленному.
— Как мне благодарить тебя, Трубадур?
— Дайте мне позавтракать, — ответила Ката прозаически. — Я сейчас поднимусь. Все готово?
— Да, молоко стынет.
— Я лечу наверх.
— Ката! — позвал ее Тони, когда она пустилась бежать.
— Да, — ответила она, останавливаясь и оглядываясь.
— Но теперь больше нет никаких — «so muss ich weinen bitterlich».
Ката отрицательно покачала головой и послала ему воздушный поцелуй.
XI
В прохладной темной комнате не было слышно ничего, кроме громкого стрекотания цикад; его ритм был настолько правилен, что ухо бессознательно разнообразило его. Было время дневной сиесты. Лежа рядом с Катой в полудремоте и слушая цикад, Тони подсчитывал дни и недели под аккомпанемент их чир-чир-чир. Он представлял себе, как они сидят утром на деревьях, входит цикада-дирижер, все встают и кланяются: «Доброе утро, джентльмены», «Доброе утро, Herr Никиш[238]», и начинают — чир-чир, чир-чир, чир-чир, и пиликают, как сумасшедшие. Отдавшись своему воображению, он сбился со счета, поэтому пришлось начать с самого начала, а треск цикад в саду тем временем звучал уже как громко плещущий фонтан. Середина мая — значит, они уже пять недель пробыли вместе. Он поднял голову, чтобы взглянуть на Кату, которая, подперев рукой темную голову, лежала спиной к нему. Как чудесны эти линии спины и бедер и согнутой ноги! Они струятся, как источник, превращенный в плоть. Что бы сказали постдарвинисты о причине, заставляющей цикад поднимать такой шум с утра до вечера? Ах да, они трещат, чтобы понравиться самкам. Значит, когда Веласкес писал Рокбайскую Венеру, он старался понравиться миссис Веласкес? Но Ката еще прекраснее. Как эти леди-цикады, должно быть, любят музыку, и как им, должно быть, трудно понравиться! А бедные самцы все лето поют — чир-чир, чир-чир, пока не падают мертвыми от истощения. Когда они находят время для любви? По ночам? Но ночью-то они не поют. И какие разговоры между девушками: «Ты собираешься выйти за Альфонзо, дорогая?» — «Нет, дорогая, он вчера сфальшивил, и я не могу поэтому выйти замуж за него». — «Ну ничего, дорогая, идем и выпьем коктейль из росы».
— Тони.
— Да, моя красавица.
— О чем ты думаешь?
— О тебе и Веласкесе, и сколько времени мы здесь, и о цикадах и фонтанах, и о коктейлях из росы.
— Обо всем сразу?
— Нет, но все это смешано вместе и называется «потоком сознания»[239].
— Для кого коктейли из росы? Для меня? Или для Веласкеса?
— Нет, для бедных самок-цикад, они спиваются с горя, потому что их возлюбленные стрекотали фальшиво и теперь опозорены.
— О Тони, какие печальные истории! Бедные маленькие леди-цикады! Они так и не могут найти для себя возлюбленного?
— Им так надоедает свойственная их племени преданность искусству, что они заводят пылкие романы с древесными лягушками, и тогда им приходится постригаться и идти в лягушечьи монастыри, которые устроены под большими мухоморами.
Ката повернулась на спину, вытянулась, зевнула и подняла колено. «Удивительно, — думал Тони, — как мне хорошо с ней; ведь она всегда изящна, даже в свои наиболее бессознательные мгновения. Не думаю, чтобы в ней было много немецкого».
— Сколько сейчас времени, ваше лордство? — спросила Ката.
— Фрейлейн Катарина, разве я не говорил вам, что слово «лордство» не употребляется?
— Да, ваше лордство.
— Без десяти четыре, дорогая. Однажды мне пришлось пойти пить чай к одному старику, который только что получил первый титул. Служанка внесла чай, когда жены не было в комнате. Он окинул служанку грозным взором и сказал низким торжественным голосом: «Сообщите ее милости, что чай подан». И бедная служанка, которая нервничала как невеста, пропищала: «Да, ваше лордство». Он был в ярости. Наверное, они муштровали ее много дней и перестарались.