— Вот-вот узнаем, Иван Енсугович, — улыбнулась Саша.
В своей крохотной каюте она села было писать в дневник, но слова не шли, получался пафосный детский лепет. Открыла коробку с грампластинками, полюбовалась на любимые записи, которые станет с Колей слушать долгими архангельскими вечерами.
Исполнительница цыганских романсов и любовных баллад Варя Панина смотрела на нее с обложки мудрым, очень искушенным взглядом с поволокой.
— Отдать швартовы! — прозвучало с палубы, толпа на пристани загудела, взорвалась криками. В Сашину дверь постучали.
Жюльетта заходить не стала, от двери кивнула, заговорила так быстро, что Саша со своим гимназическим французским четверти слов не разбирала.
— Я рада, что ты с нами, пусть даже на пару недель, — среди непонятного прочего говорила Жюльетта. — Женщины должны дружить, а у нас много общего. Интерес к медицине, например, и независимость, и шляпка мне твоя очень понравилась. У меня граммофон есть, мы его в кают-компании поставим. Можем вечерами пластинки слушать.
И руку протянула. Делать нечего — пришлось поручкаться и задружиться.
Много было хорошего сначала.
Хорошее раз — погода. Богданов задержался с началом экспедиции, выходить надо было раньше, в июне, а не в конце августа, но сбор денег и закупка продовольствия затянулись. Жара стояла совершенно летняя, ветерок был легкий, попутный, нежно гладил синюю балтийскую воду, не штормил, а ласкал. Шли под парусами, двигатель берегли.
Хорошее два — дружба с Жюльеттой. Хоть Саша и ревновала, называла для себя ее неласково «Жулькой», но француженка была веселой, храброй и прогрессивной. Научила Сашу курить папиросы — сначала было ужас как противно, а на третий раз вроде как даже и понравилось. Показывала движения модного танца падекатр с озорными подскоками под граммофонную музыку. Саша тоже попробовала, они с Жулькой, смеясь, кружили по крошечной кают-компании, и тогда-то сквозь клубы папиросного дыма на нее впервые со странным острым любопытством посмотрел Богданов. Так посмотрел, что Саша споткнулась и влетела в палубную подпорку, бровь разбила и смутилась ужасно.
Хорошее три — Сашу не укачивало. Чувствовала она себя прекрасно и время проводила с большой пользой. Читала Жулькины медицинские книги, подтягивала французский, Ваня Тайбарей ее учил рыбачить на блесну. А на шестой день плавания, когда пристали к берегу воды набрать и поохотиться, Богданов устроил стрельбище для матросов, и девушкам дал пострелять. Не из тяжелых винтовок, конечно, а из его прекрасного наградного нагана.
— Вот так держите, Саша, — сказал Богданов, поддерживая ее руку своей. — И цельтесь… цельтесь…
Его щека была совсем близко. От него пахло морем, одеколоном, льдом, опасностью. Саша почти не услышала грохота выстрела за шумом своего сердца. Бутылка на поваленном дереве разлетелась вдребезги.
— Молодец, девочка, — тихо сказал Богданов и как бы нехотя убрал руку с Сашиной талии. Жулька смеялась со штурманом, Максимом Соленым, и ничего не заметила.
С того дня и началось Хорошее Четыре, переполнявшее Сашу восторгом и ужасом. Пик чувств был достигнут перед самым Архангельском.
— Георгий Иванович, прекратите, — расплакалась Саша, радуясь, что в темноте не видно, как покраснел нос. — Меня ждет жених… Свадьба… У вас Жюльетта…
— Между нами нет окончательного слова, — сказал Богданов и сжал Сашину руку, вцепившуюся в борт.
— Пойдем с нами к полюсу, Сандра, — сказала Жюльетта на следующий день. Она слегла с сильной простудой, не выходила из своей каюты и надсадно кашляла. Саша развела ей микстуру и поила из ложки по часам, чувствуя себя виноватой предательницей. — Видишь, как опасно экспедиции быть с одним медиком? Что тебя ждет в Архангельске? Провинциальные сплетни и тоска. Жених твой с юной страстью тут же сделает тебе бебе, потом второго, и через три-четыре года ты себя не узнаешь. Обернешься — и нету.
Саша не разревелась только потому, что Жулька раскашлялась, и пришлось ее отпаивать теплой водой.
В Архангельске «Персей» остановился на шесть дней.
Богданов закупил топлива, консервов, круп, жира, солонины. Ездовых собак ему продали «выносливых и обученных», но Ваня Тайбарей цокал языком и качал головой.
— Плохо, — говорил он. — На улицах дворняжек наловили. Плохие собаки. Плохой еды купил, начальник, — солонину плохо в холод кушать! Плохие купцы в Архангельске, закрой уши, барышня, — и добавлял слова, и Саша краснела, потому что прекрасно слышала и сквозь ладони.