В прошлом данные суровые меры не всегда срабатывали.
Но такова уж странная прелесть долгой дружбы — ленты фамильярности и давней любви, вплетенные в твою жизнь.
Я взял руки Тоби в свои и притянул его ближе.
— Обещай, что не будешь винить меня, если окажется, что ты такое на дух не переносишь.
— Не буду, — выдохнул он, — ни винить, ни не переносить.
— И там соблюдается парадный дресс-код, так что нам с тобой стоит сходить…
— Слушай, ну я, по-твоему, что, совсем быдло, что ли? У меня есть парадный костюм.
— Правда?
Он рассмеялся и поцеловал меня.
— И не надо так пугаться. Я не заставлю тебя краснеть.
— И, — продолжил я строго, — возьми с собой разрешение от родителя, учителя или опекуна, потому что мы останемся там на ночь.
— В Оксфорде?
Я кивнул.
— Как мини-отпуск?
— Нет, Тоби, как однодневная ночевка в другом городе.
Он заерзал между моими коленями.
— И чего? Это считается. И ты же мне покажешь все лучшие места, да?
— Да, — услышал я собственный голос, — я тебе покажу все лучшие места.
В следующую пятницу он был у меня уже в обед с полиэтиленовым пакетом в руках, в котором, похоже, лежал ворох одежды. Я наклонился для поцелуя и отшатнулся, чувствуя, как к глазам подступили слезы.
— Боже мой, от тебя пахнет, как от моего отца. — Я осторожно принюхался, и ноздри атаковали древесина и цитрусовые. — Зачем ты надушился Олд спайсом?
Он переступил с ноги на ногу.
— Не знаю… Ну… Подумал, что круто будет иметь свой фирменный запах и все такое…
— И в качестве него выбрал Олд спайс?
— Он мне напоминает о деде. И потом, вроде ж рекламу опять везде понавешали, и Олд спайс снова тема, разве нет?
Я отвел Тоби за руку в ванную на первом этаже. Он не возражал, когда я стянул с него толстовку с футболкой и по-быстрому прошелся по телу губкой, пока от него не стало вновь пахнуть чем-то похожим на моего мальчика.
— Прости, Тоби, но Олд спайс никогда не будет темой, и тебе он совершенно не подходит.
— А.
Один очень маленький звук от очень маленького Тоби. Твоюжмать. Я его совсем раздавил. Если и есть возраст для провальных экспериментов со стилем и гардеробом, то это как раз девятнадцать лет.
— Я, наверное, слишком резко высказался. Ты меня просто… застал врасплох.
— Да нет, — повесил он голову. — Ты прав. Он на мне странно выглядит. А может, я слишком сильно надушился.
— У каждого человека запах на коже раскрывается по-разному. Возможно, тебе просто нужно перепробовать несколько из них, пока не найдешь свой. — Я ободряюще, надеюсь, улыбнулся. — Но сама мысль хорошая.
— Правда?
— Абсолютно. И знаешь, если выехать сейчас, то у нас наверняка останется время до ужина, и… если хочешь… мы могли бы…
— Что?
— Сходить в магазин, — предложил я. — Попробовать подыскать что-то для тебя.
— Серьезно? Мы с тобой? Вдвоем? Ты и я?
«Нет, Тоби, кто-то другой».
— Да. Мы с тобой. Вдвоем. Ты и я.
Он одарил меня улыбкой, которую я до этого ни разу не видел. Настолько застенчивой, что она едва не разбила мне сердце.
— И ты не против? Вот так сходить со мной?
— Нет, что ты. Будет весело. — Почему-то стало немного неловко от его неприкрытой радости. — И потом, с моей стороны это главным образом эгоизм, потому что я правда не переношу Олд спайс.
Он ликующе рванул из ванной.
— Э, Тоби… Футболка…
Он со смехом вернулся, после чего сбегал наверх за загадочным «кое-чем», но наконец мы были полностью одетые, с сумками в руках и готовые к выходу. До Паддингтона нас довезло такси, потому что мне совершенно не хотелось штурмовать метро, и, невзирая на упорные, хоть и несколько робкие, намерения Тоби заплатить, я приобрел нам два билета первого класса до Оксфорда. Что, наверное, было чересчур для часа езды, и да — глаза у Тоби при этом стали очень большие. Но одно из преимуществ хорошо оплачиваемой работы, которая оставляет крайне мало свободного времени, как раз в том, что определенная роскошь — как поездки в относительном комфорте — становится уже самим собой разумеющимся.
— А знаешь, — сказал Тоби, когда мы устроились на своих местах, — я в принципе еще ни разу в жизни не ездил первым классом.
— Ну, это ж тебе не Восточный экспресс.
— Нет, но все равно тут есть куда протянуть ноги, куда пристроить задницу, да еще и столик. Что, если подумать, — нахмурился он, — относится к самым элементарным удобствам.
— Да, первый класс — это не столько экстравагантно, сколько менее убого.
— И все равно здорово, — заулыбался он мне по другую сторону нашего роскошного столика.
— Скоро, наверное, и бесплатный чай принесут.
— Ого, шикуем. Ну держись, высший свет.
Когда поезд тронулся, Тоби перевесился через подлокотник и оглядел остальной вагон. На другом его конце сидел, уткнувшись в макбук, джентльмен в костюме, плюс женщина, которая, если еще не спала, то, кажется, уже засыпала, но кроме них весь вагон принадлежал нам. Тишину нарушал только стук колес.
Я не был уверен, окажется ли Тоби из тех путешественников, что любят поговорить, но, похоже, ему хватало общества плеера, что для меня стало самым лучшим вариантом. Я любил пустоту дороги — спокойствие и время, в которое можно ничего не делать — и оказалось, что их неожиданно приятно делить с Тоби. Спутником в моей тишине.
В телефоне нашлось бы множество способов скоротать время: нечитанные книги, неотвеченные письма, но вместо этого я позволил себе просто смотреть в окно, частично на зеленовато-серый пейзаж, но в основном на покачивающееся отражение Тоби.
Обычно я нормировал свои взгляды, чтобы не выдать слишком много собственной глупости, собственной привязанности, но сейчас решил побаловать себя. Даже пойти вразнос. При дневном свете Тоби смотрелся по-другому — одновременно бледнее, ярче и четче, словно наконец-то попал в фокус. А в очертаниях челюсти и изгибе щеки уже просматривались намеки на того мужчину, которым он станет. Но пока это был просто Тоби, мой Тоби — небесная синева глаз и блекнущие прыщи, щедрая улыбка, слегка вздернутый нос.
Он ссутулился пониже в кресле, в точности как типичный подросток, но вдруг вверх по моей лодыжке целенаправленно поехала облаченная в носок нога.
Я замер, сглотнул унизительный стон, который мог бы у меня вырваться, и отвернулся от окна.
Лицо Тоби было сама невинность, в то время как его стопа ползла все выше.
— Раздвинь ноги, — сказал он одними губами.
Я лихорадочно замотал головой.
— Раздвинь. Ноги. — Каждое беззвучное слово четко артикулировано. Приказ. Который невозможно нарушить. Перед которым невозможно устоять.
И я раздвинул. Конечно же я раздвинул. И, прикрытый столешницей, Тоби расставил их еще шире, лаская неожиданно проворными пальцами внутреннюю сторону моего бедра и… господи боже… ствол беспомощно твердеющего члена.
Его сверкающие глаза не отрывались от моих.
— Билеты от Паддингтона, пожалуйста.
Я уставился на проводницу, а в голове не было ни единого слова, ни единой мысли. Тоби перестал двигаться, но стопу не убрал. Между ног стало жарко от обещанного — или грозившего мне — прикосновения.
— Сэр, билеты от Паддингтона предъявите, пожалуйста.
— Ах да. Конечно.
У меня так тряслись руки, что Тоби пришлось помочь с бумажником. Он протянул билеты с милой и непринужденной улыбкой. Проводница улыбнулась в ответ, возвращая прокомпостированные талончики.
А я чувствовал себя… голым. Раскрасневшимся и смущенным созданием Тоби, словно тот, кем я был все остальное время — осторожный, сдержанный и компетентный мужчина — это всего лишь надетая мной личина.
— Чай, кофе не желаете?
— Чай, пожалуйста, — ответил ей Тоби, с лица которого все еще не сошла улыбка.