— В задницу. Хорошо получилось, — сказал, когда закончили, Злющий.
[Группа собирала манатки. Сидели с пивом за столом.]
— Я тебе подошлю договора, гонорары за текст и съемку, тантьемы, обычная хрень. Сцена будет продолжаться двадцать девять секунд, всё вместе — три минуты сорок семь. Смонтируем — покажем. А! Ты еще не слыхал музыки. Классная. Тянет на сингл. Уматываем. Черт.
— Злющий?
— Ну?
— Ты по-другому ругаешься. Помягче. С чего бы?
— Заметил! Понимаешь, дети. Стараюсь.
[Проводил его до калитки.]
— Будем на связи. Ты так и не сказал, что значит «старушка пошла». Ёб… Пардон. Время от времени должен. Выпуск пара. Смой пудру. Пока.
[Попрощался с группой. Сел на скамейку под кухонным окном. Пес уже лежал на одеяле. Наконец-то одни — говорил всей длиной. Тишина. Жара. Посмотрел в угол забора. «Две горлицы, настоящая и чучело. Дубль», — пробормотал. Пес приоткрыл глаз, глянул и перевернулся на брюхо. В сторону гор полетели два вертолета. «Старушка идет», — подумал. Закурил сигарету. Вытянул ноги на солнце. Разбитый день. Обед? Не чувствовал голода. Пес явно тоже. Душ! Ясное дело — душ. В ванной пахло по-новому. Копченым. Это подсказало некую идею. Чистый и переодевшийся, подошел к телефону. Набрал номер.]
— Второй бар, — услыхал в трубке.
— Мачек. Привет.
— Мачек. Привет. Чем обязан?
— Послушай. У меня просьба. Приготовь на завтра блюдо копченостей. Ветчина, грудинка, корейка, филейная вырезка, свинина, телятина, рулет. Понял?
— Понял. Ты попал в точку. Аккурат вносят. Прямо из коптильни.
— Здо́рово. Погоди, телятина и свинина из коптильни?
— Ну нет. Это будет в холодном виде, заливное. Привезли корейку, ветчину, грудинку, колбасу, рульку.
— Рульку?
— Рульку. Цимес.
— Хмм. Еще одно. Ты не расстроишься, если я попрошу несколько кусочков индюшатины? Индюшачьей грудки?
— Копченой?
— Нет. Холодной. Как свинина и телятина.
— Не расстроюсь. Как ни посмотри — мясо. Клюква, хрен, брусника, маринованная свекла?
— Всё. Буду около двух.
— Жду. Кстати, я как раз распечатываю. Нашел отличную цитату о курении табака.
— Почитаем. Спасибо. До завтра.
— До завтра. Старушка пошла. Брали провиант.
— Слышал.
[Растянулся на диване. С полки торчал корешок всякой всячины. Не стал доставать книгу. Была одна закавыка. Заметил, что с некоторых пор его раздражают фрагменты, касающиеся интимных вещей. Старательно обходил все, связанное с этой сферой. Иначе получалось, что автор силится расправиться с волнующей его проблемой. Но зачем оповещать об этом весь мир? Пусть даже всего в двух экземплярах. И еще одно: сам понимал, что неважнецки справляется с такими кусками. Не его епархия. Да и неясная складывалась история. Скорее запись состояния, нежели описание событий, которые до этого состояния довели. Ошметки какие-то. Скучные. Неинтересные. Не нравились ему. Зато куски, где воспроизводились встречи, пейзажи, разговоры, анекдоты и т. д., — другое дело. Не скучно. Да. «Только на них сосредоточиться», — подумал и снял книгу с полки.]
[…] Сидели у музыкантов под огромной липой, с ветки свисала окруженная роем ночных бабочек лампа, отбрасывала круг света на щедро заставленный стол, через час перебрались в дом, в кухню (обгоревшие мотыльки падали в рюмки, стаканы и тарелки), не участвовал в разговоре, слишком устал (пока было светло, играли в футбол — стоял с какой-то девушкой на воротах), когда на следующее утро вспоминали вечер (бессвязно, слишком много провалов), сказал: «мне очень понравилась перспектива луга, заканчивающаяся стеной леса», «где?», «как это — где? у музыкантов, я запомнил вид из кухонной двери», «ошибаешься, ничего такого не было, всего-то: дворик, липа, под ней стол, рядом миниатюрное футбольное поле с одними воротами, все огорожено, улица, дом, поселок, люди, машины, тебе примстилось, какая перспектива?»