Выбрать главу

— Много ты понимаешь. Стал — не стал. Любила она его. Сильно любила. Теперь и не любят так больше…

— Знаем, — недовольно буркнула Тина, — у тебя все нынче не так.

— Тсс! — зашикали на нее сельчане.

— Мы-то думали, тут про вурди. А тут про любовь…

— Слушай, а среди заезжих вурди были?

— Нет. Похоже, они только в здешних местах и водились. Мы заезжим ничего о них не рассказывали — боялись отпугнуть. Но кое-что заезжие знали. Немного, правда. Гм! Да и не верили они особенно во все это…

— Дальше, дальше рассказывай.

— В общем, верьте или нет, только держалась Анита сколько могла. Она ведь в платье, заезжим подаренном, была. Красивое такое. Красное. А на платье — поясок. Так Анита его сорвала и ну себя к елочке привязывать. Руки трясутся, из глаз слезы. Но привязывается. Узлов пять накрутила, не меньше. Чтобы, значит, когда оборотится окончательно, не развязать. А сама уже и на Аниту нисколько не похожа. В первый раз я такое видела — мельком видела — от страха глаза закрыла. Открою быстренько, гляну, что и как, и опять закрою. Так что, как она, Анита, выглядела, врать не буду — у меня от страха тогда помутилось все. А заезжий стоит посреди полянки, что делать, не знает: потерялась Анита. Беда. Хоть и умный был, а в лесу дурак дураком. Хотела я ему крикнуть, чтобы бежал куда подальше, да у меня от страха язык занемел.

Так и не закричала я. Тут и Анита голос подала (может, тоже предупредить хотела), только поздно. Голос-то уже не человеческий. Вой один. Да еще какой! Думаю, даже у заезжего, хоть и смелый был, поджилки затряслись. Я же в обморок хлоп! Очнулась, гляжу: оборотень пояс оборвал и стоит уже посреди полянки. В зубах кролик: выскочил, значит, невесть откуда, да поздно — оборотилась уже. Но, видимо, в голове еще что-то человеческое есть: не на заезжего — на кролика кинулась.

А заезжий, — усмехнулась старуха, — здорово струхнул. С лица весь спал. Руками по карманам хвать, хвать — где-то у него ножичек маленький, грибы срезать, был. С другим-то, настоящим оружием, по лесу ходить не приучен. Не охотник ведь. Ведмедя и в глаза не видел. Не то что вурди. Стоит, без толку по карманам хлопает и — ни с места. Ноги, видать, от страха к земле приросли. Оно и понятно. Я и сама в кустах шевельнуться не могла. Сижу, прячусь, чувствую, клещ на щеку сел. Его бы скинуть гада: под кожу залезет — потом попробуй вытащи. Ан нет, не могу. Ни рук ни ног — отнялись. Будто неживая стала. Внутри трясет всю, а снаружи пень пнем.

Оборотень тем временем быстро так кролика высосал. Шкурку в сторону — и на заезжего смотрит. Ну и зрелище, скажу я вам! Лицо, то бишь морда волосатая — жуть. С клыков кровища каплет. От удовольствия разве что не хрюкает. Платье Анитино — по швам. Вроде как волк уже. А вроде как и не волк. У заезжего глаза что две плошки. Платье-то, им подаренное, как не узнать! Кхе!

— Ну? Убила она его? — не выдержал кто-то.

— Э, погоди, не торопи. Думаю, понял заезжий все. Как не понять! Про оборотней наверняка слышал. Ну, Анита обратно оборачиваться начала.

— То есть как обратно? — удивилась Тина.

— А вот так. Царапинка-то подсохла уже. Да и кролика, видать, хватило. Ну и не чужой заезжий ей был. В общем, смотрю, вурди знает как, но черты Анитины вроде проступать стали. Корчит ее всю. Судороги бьют. Оборачиваться, выходит, все равно что рожать. Не видела бы — не поверила, ей-ей. Только заезжего это еще больше напугало. Тут-то он ножичек свой и нащупал.

«Так вот вы какие!» — чуть не визжит. А у самого аж пена с губ. «Убью, — кричит, — и Поселок ваш, чтоб его!» Я, дескать, вернусь, да не один. Устрою вам развеселую жизнь!

Ножичком машет как полоумный, а с места не двигается — не отпустило, значит, его.

Оно и к лучшему.

Гляжу из кустов-то: Анита беспомощная совсем. Не оборотень уже — Анита. Упала в траву — лежит. Красивая, как прежде. Я страх позабыла, чуть не вся из кустов вылезла, благо заезжему — ополоумел вконец — не до меня. Разглядываю: как есть красавица — от вурди и не осталось ничего. Разве что платье разорвано и губы слишком красные, будто соком каким намазаны. И лежит как-то странно калачиком свернувшись, будто спит.

Дитя малое.

— Ишь ты! Дитя! Сказанула!

— Дитя не дитя, а посмотрели бы вы на нее. Какой уж там вурди! Заезжий тем временем в себя пришел и — сообразил же! — к первой попавшейся осинке метнулся. Быстро деревце сломал, не ожидала я от него. Ножичком раз-раз, обтесал — подходящий колышек получился. И — к Аните. Вот ужо колышком, мол, кровь твою поганую пущу. А она уже сидит, очнулась, значит, глазами хлопает. Руку так ко лбу прикладывает — вспомнить пытается, что и как. Не помнят, выходит, они после этого ничего. Только заезжего с колышком увидала — враз поняла. И в слезы. «Прости, — кричит, — не хотела я. Люблю я тебя!» А он: «Вот еще, этакое отродье прощать!»