Я шел быстро. Я пришел в интернат весь в мыле. Бросился на кухню; кофе стоял на огне; каким-то чудом он еще не выкипел.
Генриетта ушла. На столе в столовой лежала утренняя газета. Я пробежал заголовки: «Американцы заперли ворота Средиземноморья» и далее: «Танковые бои в Кассерине».
Под газетой я нашел письмо и рассмотрел штемпель: «Управление военно-медицинской службы».
На этот раз отъезд был настоящим.
II
И на этот раз я не уехал далеко. Я был словно горная речка, которая течет через одно озеро, лишь чтобы впасть в другое.
Я снова увиделся с полковником медицинской службы, главой Управления.
— Мне нужен врач для гарнизонной санчасти, — сказал он мне. — Я назначаю вас.
Так я остался в Ифри, впал в его стоячие воды Я встретился с Рене. Он работал в госпитале, а я в санчасти, размещенной в соседнем доме.
Ифри — это город посреди неба, на краю плато. Санчасть и военный госпиталь держались за руки, стоя на краю города, словно люди, охваченные головокружением.
Вместе с Рене мы сняли квартиру; мы подыскали ее как можно дальше от военного квартала, в наименее обрывистой части города, там, где плато соединяется с полем пологим склоном.
Балкон нашего дома выходил на городской сад и двор школы, которую занимал английский полк. Утром меня будил английский горнист, низенький горнист, трубивший отрывистые звуки. Затем ко мне в комнату приходил Рене; он приходил бриться ко мне в комнату, потому что по утрам его тянуло разговаривать.
Каждое утро одно и то же.
— Ты скучаешь, ты не умеешь жить один. Женись.
— На ком?
— На ком хочешь. А эта Генриетта, которую ты увез в Мсаллах, что с ней теперь?
— Она в Тунисе, в полевом госпитале.
— Женись на ней. Да вставай же; опоздаем.
Я смотрю, как Рене бреется, перекашивая рот, приподнимая кончик носа двумя пальцами. Я замечаю, что лицо его покраснело, светлые волосы поредели на макушке. Просто удивительно, как можно постареть на войне.
Я слышу перекличку английских солдат на школьном дворе: «Смит, Джонсон, Прайс…» Мне не хочется вставать, мне не хочется жениться на Генриетте, да и на любой другой женщине.
Когда я наконец встаю, мне трудно держаться на ногах. Плитки в моей комнате отстают от пола; они приподнимаются у меня под ногами и снова падают, издавая звуки цимбал. На кухне я снимаю пижаму, забираюсь на раковину, протискиваюсь между раковиной и краном. Вода лупит по моей спине, как по мрамору. Я какое-то время сижу скрючившись под душем, раскрыв рот, как рыба на берегу.
Рене застегивает ремень, щелкая пряжкой.
— Как я тебе нравлюсь?
— Ты совершенство.
Мы выходим, пересекаем площадь, на которой скрещиваются горные ветра. Это верхняя точка города.
— Застегни китель, — говорит Рене. — Вон придурок.
Придурок — это тот, кто заставляет как следует застегивать кители. По утрам он чрезвычайно активен; он кружит по площади в мундире капитана и мягких сапогах мушкетера. За ним, волоча ноги, следуют три неумытых зуава с большими ружьями.
На площади нам попадаются американские летчики. На их кожаных куртках красуется яркий портрет Микки Мауса или Греты Гарбо.
Мы входим в столовую французских офицеров. Управляющий, весь в черном, подходит ко мне.
— Вчера вы оставили хлеб на столе. Я был вынужден заявить о вас коменданту.
Эта новость меня обескураживает. Рене возмущен:
— Да что ж такое? Может быть, нас станут расстреливать за то, что мы не сложили за собой салфетки?
Кампания Ифри обещает быть суровой.
В санчасти лечили мелкие болезни, недостойные госпиталя. В основном заболевания ступней. Я занимался педикюром.
В окно санчасти я видел долину; все деревья скучивались вокруг ручья, а подальше — серые горы В двери санчасти я видел двор нашего квартала, который пересекали, в ритм медленной поступи мулов, фургоны с хлебом, сеном, обувью, все время те же фургоны, над которыми возвышалась красная феска.
Казарма была домом зуавов. Каждый день зуавы являлись показать мне свои натоптыши, мозоли, волдыри. Я записывал результаты своих осмотров в большую книгу. Выдавал освобождения от службы или, когда мне надоедало видеть все те же ноги, записывал в книге: «Визит необоснован». Иногда больной протестовал:
— Но лейтенант, я пришел впервые.