Выбрать главу

Так происходит и с невероятным «кольцом» театральной карьеры Высоцкого: дело в том, что его сценическая жизнь началась и закончилась одним и тем же сюжетом, более того — одним и тем же произведением (правда, выступил он в разных ролях) — речь идет о «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского.

В 1959 году режиссер и актер Виктор Сергачев ставит с учащимися третьего курса Школы-студии МХАТ отрывок из «Преступления и наказания». У Сергачева в этот момент — период сильного увлечения Достоевским, он пытается «перевести» прозу русского классика на театральный язык. Для постановки с двумя студентами — Владимиром Высоцким и Романом Вильданом — Сергачев выбирает чрезвычайно сложный отрывок: последний приход Порфирия Петровича к Раскольникову, тот самый, где: «Как кто? Вот вы и убили, Родион Романович».

Надо сказать, что в перестроечные годы к этому эпизоду из «Преступления и наказания» было приковано повышенное внимание и литературоведов, и журналистов социальной направленности. В то время, когда редкая газета или журнал не выходили со статьей о зверствах палачей суровых времен, готовых пришить зайцу волчий хвост и обвинить человека в преступлениях, которых он не совершал, образ Порфирия Петровича подвергался весьма неоднозначной трактовке — что вот, мол, прекрасный типаж следователя, который может обвинить человека в преступлении, которого тот не совершал. Доказывалось это текстуально следующим образом: Раскольников на самом деле не убивал старуху, все это привиделось ему в горячечном бреду — мы же помним, что перед убийством он заболел, все делает в лихорадке, и картины пути к старухе — это некий фатум, некая иллюзия, Достоевский их именно так и описывает, словно они снятся Раскольникову, словно это плод его истомленного болезнью сознания. Настоящий убийца определен сразу — это Миколка Дементьев, маляр, укравший сережки (а вовсе не нашедший их), которого первым делом и хватают на месте преступления.

Но Раскольников совершает-таки преступление — он совершает не физическое, но мыслепреступление, фактически по Оруэллу, — что и понимает Порфирий Петрович. И карает он Раскольникова как истинного убийцу — именно за то, что преступление было совершено, пусть и в сознании, а не в реальности. Но — какая разница: раз мог настолько продумать убийство и сам веришь в то, что ты убийца и есть (или следствие поможет тебе в это поверить), — то и наказан ты должен быть должным образом. Иными словами, Достоевский проводит параллель между мыслью и делом, а его Порфирий — выступает в качестве рока за грехи, допущенные в мыслях.

Весьма своевременная точка зрения для конца 80-х, хотя космически далекая от сюжета и истинного смысла романа — но тем и велика русская классика, что допускает множество трактовок, в том числе и столь невероятных.

И постановка Сергачева, сама того не ведая, как раз и раскрывала сосредоточение на конфликте Порфирия Петровича и Раскольникова, когда Порфирий апеллирует не столько к действию героя, сколько к его мыслям, сколько к его сознанию. Сергачев решает ставить отрывок в точном соответствии с ремарками Достоевского — несмотря на то, что итоговый прогон явно получится минут сорок, существенно больше, чем положено для студенческих показов и отрывков. Тем более, что ответственность, которая лежала на молодых студийцах, была невероятно велика.

Вспоминает Сергачев: «Сразу оговорюсь — это был не просто экзамен по актерскому мастерству. Третий курс — решающий. Если на третьем курсе актер не состоялся, то дальнейшая судьба его очень сомнительна. Вот почему на экзамене было много преподавателей: пришли Поль и Белкин — профессора по западной и русской литературе (Белкин считался крупнейшим специалистом по Достоевскому).

Отрывок этот имел серьезный успех. Во всяком случае, Павел Владимирович (Массальский, ведущий мастер курса Высоцкого, знаменитый театральный актер. — П. С.) сказал про Высоцкого: «Ну вот, теперь я понял, что вы — актер». Белкин подошел к нам и сказал, что это — настоящий Достоевский, что давно такого не видел.