Выбрать главу

Кубика держали в другом месте. Сколько он просидел в оцепенении, Виталька не знал. Очнулся от маминого голоса — звенящего, тревожного. Мама спрашивала:

— Где он? Где мой ребенок?

Густой бас ответил насмешливо:

— Увидите сейчас своего ребеночка, любителя халвы.

— Какой халвы? При чем здесь халва? — изумилась мама.

— Сейчас все узнаете, гражданка. Пожалуйста, пройдите сюда.

Через несколько минут лязгнул замок, дверь отворилась, и Витальку повели по длинному коридору в комнату, где сидели пожилой человек в коричневом костюме и мама. Это уже потом Виталька разглядел того человека. А сначала он увидел маму, вернее ее глаза — влажные, в пол-лица, испуганные и недоумевающие.

Он воспринимал все происходящее как бы со стороны, словно происходило это не с ним, с кем-то посторонним, незнакомым совсем человеком.

Этот незнакомец глуповато улыбается, не знает, куда деть ставшие вдруг совершенно лишними руки.

Виталька что-то говорил, отвечал на вопросы мужчины. Он говорил чистую правду, у него просто не было ни сил, ни желания изворачиваться и кривить душой. Виталька пришел в себя, только услышав голос Кубика. Сквозь дымчато-молочную пелену, застилавшую сознание, он услыхал, как Кубик совершенно спокойно заявляет, что забрались они в ларек только потому, что он, Виталька, обожает халву, просто жить без нее не может.

— Боже мой! — растерянно говорила мама. — При чем здесь халва? Да мой сын никогда ее не любил!

— Зачем же он тогда схватил ее? Целый брусок? Ведь верно говорю, гражданин начальник?

Кубик ерзал на стуле — весь воплощенная невинность и раскаянье.

Виталька медленно провел рукой по лицу, будто снимая липкую паутину, поглядел на Кубика. Что он говорит? Обычно неподвижное лицо Кубика удивительно преобразилось — оно негодовало, глядело с подобострастием на следователя, с гневом на Витальку и в то же время успевало Витальке подмигнуть — мол, не будь дураком, слушай, о чем я говорю, и соглашайся.

— Халвы, говорит, хочу, — слышал Виталька веселый голос Кубика, — пойдем, говорит, ломанем лабаз, без халвы, говорит, не могу, а дома не покупают. Я говорю: да брось ты…

Дальше Виталька не слышал. Темная, вязкая волна ненависти захлестнула его, он в длинном упругом прыжке бросился на Кубика, сшиб его со стула, вцепился в мягкое, резиновое лицо. Он не помнил, как верещал Кубик, как с трудом растащили их. Единственное, что запомнилось, — вопль Кубика.

— Видали?! Видали?! Псих он. Псих ненормальный! Халва проклятая! У него и прозвище такое — Халва! Кого хотите спросите.

Глава одиннадцатая

А потом накатил кошмар. Виталька видел все обрывками, нечетко, расплывчато.

Был обыск дома, понятые-соседи, смущенные, неразговорчивые. Застывшее лицо мамы, отец — суетливый и несчастный.

И были те самые лоснящиеся чемоданы, которые принес и спрятал в сарай Кубик.

Молодой, насмешливый лейтенант удивленно вздернул брови и сразу посерьезнел.

— Вот они где, голубчики, — сказал он и похлопал чемоданы по пухлым бокам, — а мы-то с ног сбились.

— Откуда они у нас? — изумилась мама. Отец глядел на чемоданы с ужасом.

— Действительно, откуда они? — спросил у Витальки лейтенант.

— Кубик принес, — равнодушно ответил Виталька. Надо было видеть, что сделалось с Кубиком. Он побагровел, заметался, завизжал не своим голосом:

— Видали гадюку! Сперва из-за его проклятой халвы ларек ломали, а теперь чемоданы на меня вешает! Ворюга!

— Ах, Кубик, Кубик, — тихо, укоризненно произнес лейтенант, — ну зачем же так волноваться. Ведь на ручке и на двери туристского автобуса, из которого унесены эти чемоданы, масса отпечатков пальцев. На чемоданах тоже есть наверняка — они ведь лакированные. Сравним твои пальчики, Виталькины, и все станет ясно. И не кричи так громко, не надрывайся.

Было следствие, был суд. И все это время Виталька чувствовал, что он — это не он. Видел себя будто со стороны — стриженого, оцепенелого, с деревянными скованными движениями, а чаще и вовсе неподвижным. Сидит тощий, сгорбившийся мальчишка, уставясь в одну точку, и часами молчит.

На суде в зал не глядел. Не мог он видеть измученные лица родителей, любопытные глаза знакомых. Приговор был такой: год пребывания в воспитательно-трудовой колонии. Кубик получил три года. Ему было шестнадцать лет, и значит, предстояло Кубику отбыть до восемнадцати в колонии для несовершеннолетних, а потом еще год в исправительно-трудовой колонии для взрослых.

Виталька и Кубик попали в одну колонию. В разные только отряды. В первую же неделю Кубик зверски избил Витальку. И попал в штрафной изолятор, а Виталька — в санчасть.