Выбрать главу

Растения и, в особенности, цветы она тоже обожала и порой останавливалась, чтобы погладить их и поговорить — точно с живыми существами. Повара иногда приносили ей вазоны с травами, которые они выращивали для королевского стола, — чтобы она пошептала над ними и благословила. Во дворце считалось, что под руками у Пакиты всё растет втрое быстрее.

Помню, в тот день по пути домой она затащила меня на цветочный рынок и купила какое-то растение в горшочке. Погода стояла зимняя, стылая; выбора на рынке никакого. В сущности, тут и брать-то было нечего, кроме этого чахлого стебелька с красными цветочками о трёх лепестках.

— Ах, какой ты отважный, выпустил бутончики, расцвел в такие холода! — приговаривала Пакита, склонившись над цветком и пытаясь согреть его своим дыханием. — Я тебя непременно отсюда заберу!

Почуяв настоящего покупателя, цветочница собралась уже набивать цену, но, обезоруженная очевидной искренностью и воодушевлением Пакиты, продала нам растение почти за бесценок. Красному цветку суждено будет сыграть в последующих событиях немаловажную роль.

Несколько дней спустя, улучив минуту, когда дон Диего вышел из мастерской, Хуан Батиста сунул мне письмо и попросил передать его Паките. Я испуганно замотал головой: не дай Бог мне, рабу, ввязываться в дела господ. Так можно лишиться добрых хозяев и даже самой жизни, я такие истории слышал: разгневанные отцы, потеряв голову, способны на всё. Что до моих собственных хозяев, мне представлялось, что если от Мастера ещё можно что-то утаить, то его жена всегда настороже и всё мгновенно подмечает. Потому-то я отказал Хуану Батисте и с тех пор старался держаться от него подальше, — а то ещё ударит или заставит взять письмо, которое, по моим представлениям, придётся уничтожить. Нет уж, потакать влюблённым я был не намерен.

Но одно дело — отказать Хуану Батисте, и совсем другое — устоять перед Пакитой. Она прекрасно знала, что я её боготворю и не способен сказать ей «нет». Поэтому сердце у меня ушло в пятки, когда она шёпотом окликнула меня и подала сигнал, чтобы я подошёл к ней понезаметнее. Я понял, что она задумала, ещё прежде, чем она протянула свою записку — сложенный во много раз листок.

— Передай это Хуану Батисте. Только так, чтобы папа не видел, ладно, Хуанико? Я на тебя надеюсь!

Я нерешительно замер, держа записку в руке.

— Ну же, Хуанико! — воскликнула она сердито, видя моё разнесчастное лицо, и топнула ножкой. — Там ничего нет! Ни словечка! Только красный цветочек. Он видел, как я поливаю цветок, и сообразит, что я имею в виду.

На душе у меня немного полегчало: цветок всё-таки не письмо. Это не так опасно. Накрывая вечером на стол, я оставил письмецо возле тарелки Хуана Батисты и проследил, как он спрятал его за обшлагом{34} рукава таким привычным движением, что я испугался за юную хозяйку. Неужели этот молодой человек — искусный соблазнитель?

Мои неумелые ухищрения не помогли: вскоре я оказался втянут в тайны влюблённых и вынужденно помогал им во всём, хотя меня это сильно тревожило и угнетало. Однако не я первый вступил на путь греха с тяжёлым сердцем. Беда в том, что пути назад в таких случаях нет. Жалей, не жалей — выбор сделан.

Не прошло и нескольких дней, а влюблённые уже начали встречаться в заброшенных коридорах дворца, чтобы украдкой шепнуть друг другу пару слов. Я же стоял в отдалении: следил, чтобы не обидели саму Пакиту, и сторожил, чтобы их никто не застал. Лучшим местом для встреч оказались картинные галереи короля Филиппа, поскольку их, как это ни прискорбно, посещали очень редко.

Я пытался оправдать себя тем, что Хуан Батиста влюблён в нашу плутовку Пакиту по-настоящему. Он потерял аппетит, похудел, осунулся и порой, в приливе уныния, вовсе не мог работать. Всё это — признаки истинной любви, описанные во множестве стихов и песен с древности и до наших дней. Следовало ожидать, что Мастер заметит такие перемены в настроении своего лучшего ученика. Но Мастер молчал.

Пакита же, напротив, стала ещё веселее, румянее и шаловливее. Мать наблюдала за ней с беспокойством, да и Мастер за ужином подолгу останавливал на дочери задумчивый взгляд.