— Что вы, ваше превосходительство? Где бы я такое мог слышать? Нет, такого не слышал.
— На одном сборище в гальванерной каюте вы обсуждали вопрос, как захватить линкор. Ты, Иванов, подумай хорошенько и скажи правду.
— Не был, не знаю. Да и сборища такого, ваше превосходительство, никогда в гальванерной каюте не было.
Контр-адмирал что-то шепнул на ухо командиру корабля, а потом обратился ко мне:
— Что ж, иди, но имей в виду: если ты сказал неправду, тебе же будет худо. А мы узнаем. Иди!
Когда я повернулся и, чеканя шаг, направился к выходу, до меня долетели слова:
— Бревно! Что с него возьмешь? Все они такие…
На другой день ко мне подошел кондуктор Непоключинский и сердито сказал:
— Доигрался? Сейчас же отдай ключи от гальванерной и аккумуляторной кают!..
Сдав гальванерную и аккумуляторную, я начал больше времени проводить возле трансформатора на центральном посту, но и здесь меня не оставили в покое. Кондуктор Непоключинский в категорической форме заявил, что мое место теперь в кормовой боевой рубке.
— Что ж, в кормовой так в кормовой!
Я сразу же направился туда. Среди разжалованных оказались мои товарищи — гальванеры Питляк, Попов и Талалаев. Им тоже больше не доверяли ответственных постов. Нас назначали наблюдателями, телефонистами, заставляли заниматься ремонтными работами. В будничные дни несли вахту, отбивали склянки, грузили на корабль продовольствие, боеприпасы.
Понемногу я сблизился с комендорами. Одного из них, высокого блондина с болезненным румянцем на щеках, Александра Санникова, я знал и раньше. Встречал его иногда среди революционно настроенных матросов на сходках. Теперь мы подружились, делились мыслями. Александр Санников родом из Вятской губернии. На флот его призвали в 1912 году. До службы несколько лет работал на фабрике. Вокруг него группировались комендоры. О недавних событиях он рассуждал так:
— Первый блин всегда комом. Ничего, второй лучше испечем. Честно говоря, девятнадцатого октября я лежал в лазарете, болел, иначе бы и меня ветер сдул с корабля, как некоторых наших товарищей. Теперь нам нужно разобраться в событиях и, по-моему, крепче объединиться. Дисциплину необходимо поднять на уровень требований революции. Царизм если уж рубить — то под корень! Решительней! Решительней надо! А у нас решительности не хватило.
На офицеров у него тоже был свой взгляд. Санников часто повторял, что хотя царские офицеры — первейшие наши враги, но среди них есть и такие, которые внимательно следят за действиями нижних чинов и при случае готовы перейти на их сторону.
— Таких офицеров, — говорил он, — нам нужно примечать. Они многое знают, будут нам нужны. Возьми хотя бы такое: захватила братва корабль, а что с ним делать? Кто вывел бы его из гавани или довел ну хотя бы до Кронштадта, не говоря уже о Питере? А артиллерией управлять? Вот здесь и зарыта собака. Неученые мы, брат, слепы как котята в этом деле.
…Однажды мы с Козловым стояли возле шпиля. К нам подошел лейтенант Подобед. Его я знал давно. О нем отзывались как о требовательном командире. Во время тревог он всегда стоял возле люка, приговаривая: «Быстрее, быстрее», а последнего матроса брал легонько за ухо:
— Ты что же, браток, будто медведь лезешь? Иди-ка на башню, часок с винтовкой постой!
У начальства он был на хорошем счету, но и матросы не поносили своего ротного.
Был он невысок, хорошо вышколен, всегда в белоснежной рубашке, надушенный, как светская дама. Ходил всегда подтянутый, как на смотре. В отличие от других офицеров в свободное время его можно было часто видеть с книжкой в руках.
— Это ты, Козлов? — спросил Подобед, покручивая усы. — Отойдем, поговорим. — Лейтенант смерил меня взглядом с ног до головы. — Это, кажется, гальванер Иванов? Ох и черти же вы, гальванеры! От вас все пошло. Знаю! Еще на Адмиралтейском узнал, чего вы стóите! Да, да… Ведь это тогда в Петрограде началось. Но что там говорить, я вам не судья, хотя имею на это право.
Мы стояли, вытянув руки по швам, и не понимали, к чему клонит их благородие.
— После того шума, что получился у вас, — конечно, по-дурацки получился, — продолжал лейтенант, — мне выпала честь отправлять кое-кого из ваших товарищей на первую Северную батарею. Среди них были хорошо знакомые всем унтер-офицер Андрианов, гальванеры Мазуров и Полухин. Разговаривать откровенно мы не имели возможности, да и смысла не было, но несколькими фразами перебросились. Я пообещал, что исполню их просьбу. А суть дела вот в чем. У Мазурова в Горловке есть жена и маленькая дочка. На корабле у него остались личные вещи и сто пятьдесят рублей денег. Все это, конечно, пропадет, если не отправить. Вот он и просил меня побеспокоиться. Говорил, чтобы я об этом сказал гальванеру Козлову. — Подобед строго посмотрел на моего товарища. — Упакуй все вещи Мазурова в свои чемоданы, а потом я помогу тебе отправить их на берег. Сделай это немедленно и тайно.