Она приехала домой, переоделась в домашнее и достала свои книги. Надо бы поработать, пока светло. Полистав знакомые страницы. Посидев над ними минут сорок, подперев щеку рукой, Ира поняла, что никакая работа на ум не идет. Хотелось поговорить, посмеяться, поделиться с кем-нибудь своей нехитрой историей.
Ира подвинула к себе телефон и набрала номер Светы. Трубку снял ее муж, Иван Фирсов. Ира всегда считала его противным и заносчивым козлом, поэтому скороговоркой представилась и попросила Свету к телефону. Ваня, предсказуемо следуя поведенческому стереотипу хама, молча положил трубку рядом с аппаратом и пошел звать жену.
— Алло? — услышала Ира хрипловатый знакомый голос.
— Света, это Ира Китаева. Привет.
— Привет! — Света, кажется, обрадовалась звонку старинной подруги. — Ирка! Ты куда пропала?
«Наверное, все друзья в мире говорят так друг другу, — усмехнулась Ирка. — Они говорят так, чтобы скрыть свое отчуждение.»
— А ты, — вступила в игру она, — ты куда пропала?
— Один — один! — засмеялась Светка. При звуке ее смеха прошлое быстрой красочной змейкой промелькнуло перед глазами Иры и снова юркнуло в самый дальний уголок сердца, только расплылись знакомые предметы вокруг, и соленая капелька собралась на щеке.
— Как ты? — спросила Ира. — Как Маришка?
— Маришка звонит мне раз в неделю, — голос Светы потускнел. — Говорит, что скучает, хочет скорее приехать домой. Но каникулы будут только летом. Сейчас, на маленьких каникулах, их повезут во Францию, в Диснейленд. А, в общем, все нормально. Как ты?
— Я ... Живу потихоньку, работаю... В школе всегда суета, сама понимаешь. На прошлой неделе была на кладбище у Виталия, — она запнулась при этом имени. — Потом к маме поехала, потом к папе. И к дяде зашла.
— Понятно. — Ире стало ясно, что погост не самая приятная тема для разговора, — Сейчас, иду! — сказала Света в сторону.
— Ты не можешь говорить? — Ире стало неудобно.
— Да, нет, могу, все в порядке, — быстро ответила Света, но Ира уже знала, что разговор окончен. Она попрощалась и хлопнула трубкой по рычагу старенького аппарата.
Разговаривать и делиться событиями своей жизни расхотелось. День прошел за бездельем, тщательно замаскированным под ежесекундную занятость. А вечером Ира снова подумала о Виталии. О своем новом знакомом Виталии. Как он там? Ведь он болен! А вдруг ему хуже? А вдруг болезнь зашла слишком далеко? Хватает ли ему денег на лекарства и нормально ли он питается? Похоже, у него совсем нет родственников и друзей. Или Ира придумала это все только оттого, что ей совсем не о ком заботиться, кроме как о мертвых — об их памяти, об их могилах?! Зачем себе лгать? Так и есть. В ее возрасте женщина должна быть женой и матерью или заботиться о родителях, или иметь много друзей и активную, интересную жизнь. Ничего такого в жизни Иры не было. Конечно, будь на месте Виталия, с его стройной фигурой, иконописным лицом и милой улыбкой, какая-нибудь старушенция, Ира бросилась бы помогать не рассуждая. Ну, и какая она после этого христианка? Не помочь человеку только потому, что он молодой мужчина, — прямо дискриминация получается по половому признаку и сплошное ханжество! Надо быть выше этого.
Ира глянула на часы: было половина седьмого.
«Удобно ли леди посещать холостого джентльмена в его квартире в столь поздний час?!» — подумала она, иронично усмехнувшись, и стала собираться.
Виталий распахнул дверь сразу после ее звонка, будто ждал в прихожей. Увидев Иру, широко открыл глаза и спросил:
— Вы что-то забыли?
— Я беспокоюсь за вас, — ответила Ира решительно. Она уже полностью перестроилась на миссионерский лад. Теперь ни к месту были робость и смущение.
— Ой, — сказал он смущенно. — Да я ничего уже... Это утром... А сейчас...
— Вы впустите меня? — поинтересовалась Ира.
— Ну... Да... — Виталий посторонился, и она вошла.
В коридоре, как всегда, было темно, а в комнате горела лампочка под потолком. Вид жилища был крайне неуютный. К тому же, Ира разглядела комья пыли в углах, песок на линолеуме и пыль на дверцах шкафов. Раньше она не обращала на это внимания, но сейчас, когда взялась активно заботиться о Виталии, видела все.
— У вас есть холодильник?
— Да, на кухне, — показал хозяин рукой в сторону коридора.
Ира прошла на кухню. Там царил тот же лаконичный до убогости стиль убранства: стол у окна, сто лет не мытая двухконфорочная плита, оббитая эмалированная мойка, два шкафчика — напольный и навесной — оба в каких-то жирных пятнах. Все это на фоне крашенных голубой краской плинтусов. Ира открыла холодильник. Из него пахнуло затхлым. Внутри лежал засохший кусок вареной колбасы, несколько пакетиков с неустановленным содержимым продуктового происхождения и несколько банок с покупными маринадами. Осмотрев печальное зрелище, Ира закрыла дверцу холодильника и выгрузила на стол из принесенной с собой сумки пакет молока, десяток яиц, баночку сметаны и кое-что другое, из чего планировала соорудить постный борщ.
— Что это? — спросил Виталий. — Зачем? Я не голодаю! И к тому же пост сейчас! Я не буду это есть! — он был немного возмущен ее самоуправством, но Ира была готова к подобной реакции.
— Вы больны, вам надо нормально питаться! У вас ведь туберкулез? Да?
Она прищурилась в ожидании ответа, как стрелок, присматривающийся, попал ли он в цель. Виталий испуганно посмотрел на нее, понял, что разоблачен, и опустил голову.
— Чего вы стесняетесь? — спросила Ира. — Я заразиться не боюсь.
— Я другого стесняюсь, — сказал он.
— Чего это? — ее бесцеремонный тон немного коробил его, но Ира не обращала на это никакого внимания.
— Сядьте хотя бы, — попросил Виталий. — Мы стоим, вроде сесть нельзя...
Ира села на табуретку у стола. Виталий опустился напротив.
— Ну? — торопила она.
— Как вас зовут? — неожиданно спросил он.
— А я не говорила? — Ира удивилась сама себе: — Вот чудо! Забыла представиться! Ира меня зовут.
— Ирина... Чудесное имя! Решительное и мягкое, как вы. Правда, все хотите знать?
— Конечно!
— Я в тюрьме сидел, — он произнес это немного вызывающе. — Испугались? Да, я — уголовник, самый настоящий. Там я заразился туберкулезом, и там начал читать Библию.
Ира сидела будто громом пораженная. За свои тридцать два она ни разу не видела живого уголовника. Просто всегда жила среди себе подобных добропорядочных людей и даже не задумывалась, что бывают и другие. То есть, она понимала, что где-то, кто-то ворует, убивает, насилует и совершает теракты, но все эти дела происходили для нее на другой планете. Теперь перед ней сидел такой инопланетянин. Интрига заключалась в том, что Ира уже взялась заботиться о нем и он был ей небезразличен.
— Вы теперь уйдете? — Виталий глядел насупленно в сторону, ожидая кары за свое признание.
— Да я, вроде как, не могу теперь... — Ира еще сомневалась в правильности своего решения, но какая-то внутренняя сила уже мешала ей оставить его одного. — Пожалуй, все равно буду теперь за вас переживать. Вне зависимости от вашего прошлого.
— Если хотите, я все расскажу... — с надеждой произнес он.
— Что же, — согласилась она, вздыхая, — рассказывайте! А я пока борщ начну варить.
Она уже пришла в себя. Может, это испытание такое? Надо выдержать, не сдаться. Ну не за изнасилование же он сидел, в конце концов!
— Я, Ира, в тюрьму за кражу попал. Да, я был вором, квартирным вором. Это стыдное прошлое, мне и вспоминать-то тошно. Моя мамка была совсем простая тетка — полы в школе мыла, выпивала по вечерам, папаш мне каждый день новых водила. Мы, урки, никогда не виноваты, — он хмыкнул. — Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные были и мамаши не выпивали, со мной не водились — интересы у них другие! Секции, там, разные. Футбол, легкая атлетика, чего там еще, не помню. А мне футбол этот по барабану был. Я с другими такими же, из двора, за забором стройки курил, девкам вслед свистел. И все мои интересы! Ну, анекдоты пошлые, ну, портвейн лет с четырнадцати! Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Я выигрывал. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались за это. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла. Но там недолго я был. Всего десять месяцев, а зато друганами обзавелся — закачаешься! Из колонии вышел — уже во дворе себя паханом ставил! Кру-утой был! — Виталий улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил: — Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стреме стоял, а уже потом — стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.