С Ганнибалом было хорошо, я не чувствовал никакого стеснения. Он любил шутки, и когда говорил о Карфагене, который он покинул девятилетним мальчиком и никогда больше не видел, — он говорил не о клятве перед алтарем Молоха[36], а о разных проделках и шутках над рабами своего отца.
— Я часто убегал в порт, и там они искали меня на кораблях.
— И я любил бывать в порту и на кораблях…
— А сейчас?
— Сейчас я люблю слонов.
— Я тоже, — сказал он.
Иногда Ганнибал погружался в молчание, которому не мешал шум движущейся рядом армии. В такие минуты к нему не приближались ни Мономах, ни Магарбал, ни его брат Магон, который был всего на несколько лет старше меня и считался правой рукой Магарбала. Даже Силен в такие минуты его не беспокоил. Я тоже боялся нарушить молчание. Был тих и Сур, он делал все, чтобы избежать окрика. Карталон ехал на Тембо, который еще больше привязался к Суру с тех пор, как с нами не стало Арбы.
Один раз Ганнибал очень удивил меня. Он неожиданно начал говорить. Сперва я подумал, что он рассказывает мне какую-то старинную сказку, но вскоре я понял, что он признается мне в одном сне, который его преследует.
— Один очень похожий на меня человек, — начал он, — дал мне знак безбоязненно следовать за ним. Позади меня не было ни одного наемника — я был одинок, и вместе с тем я чувствовал позади нечто такое, что во много раз сильнее всей моей армии. Я боялся оглянуться, мне было Страшно…
— Я этому не верю, — вырвалось у меня; я взглянул ему в лицо.
— Слушай дальше, — улыбнулся он. — Я долго не решался оглянуться. Но вдруг мне показалось, что сзади приближается гроза, которая вот-вот ударит меня в затылок, и тогда я заставил себя оглянуться и увидел над собой черную тучу, занявшую половину неба. Как только я на нее взглянул, она разверзлась и выбросила из себя дракона, который полетел на землю, раскачивая горы и вырывая с корнем кусты и деревья…
Внимая словам Ганнибала, я мысленно видел перед собой лесок, вытоптанный Суром и другими слонами, и так как я не знал, как выглядит дракон, то представил его себе черной тучей берсеркеров[37] с рогами и хищным оскалом.
— Это было как обвал огромной скалы, хоронившей, в своем падении все вокруг, — продолжал Ганнибал, — и чем дальше я следовал за своим странным проводником, тем более я привыкал к мысли о том, что позади меня все погребено; разрушения были такими страшными, что никто не осмеливался встать мне поперек дороги.
— Это армия бешеных германцев, — невольно вырвалось у меня, хотя я вообще-то не хотел говорить. — Это бесноватые.
Я думал, что Ганнибал рассердится, но он только сказал:
— Никому об этом не рассказывай. Пусть это останется между нами.
С того раза я никогда не забывал об этом сне. Я был горд, что, кроме нас двоих, никто о нем не знает.
Во время марша лагерь разбивали редко. Встречавшиеся племена почти не оказывали нам сопротивления. Мы легко преодолевали ущелья и реки. Серьезным препятствием для слонов была только река Ибер. Зато они использовали ее для того, чтобы хорошенько выкупаться. Сур, Тембо и Рокко — три самых больших слона — без колебаний приблизились к обрывистому берегу и так полого стоптали его край, что остальные слоны легко соскользнули в воду. Высоко задирая хоботы, перешли они реку. Только Карлику пришлось плыть.
Некоторые наемники боялись бурной реки больше, чем схватки с врагом. Чтобы помочь им добраться до противоположного берега, Ганнибал дважды сам переплывал реку. Но над водобоязнью солдат он смеяться не позволял.
— Вода — особое дело. Страшнее, если кто-нибудь боится крови, — говорил он.
Видно было, как ценен для него каждый воин.
Но один раз он отослал назад три тысячи человек. Когда мы шли через области, населенные илергетами, карпетанами и баргузиннами, многие еще соглашались идти и дальше — на Рим. Но у подножия Пиренеев пятьсот пехотинцев-карпетан тайком покинули лагерь. Дорога на Рим показалась им вдруг слишком долгой. О бегстве пятисот человек доложили Ганнибалу. Все думали, что остальных карпетан — их еще оставалось две с половиной тысячи — он повелит охранять, выставив часовых. Но он, наоборот, отослал их домой, и по всей армии было объявлено, что Ганнибал избавился от карпетан потому, что ценит их недостаточно высоко. Тем самым все остальные еще более уверились в своей ценности.
37
Берсеркерами норманны называли воинов, отличавшихся диким неистовством, бесноватостью и отвагой в бою. Автор, видимо, хочет сказать, что этими же качествами обладало и ударное подразделение армии Ганнибала.