— Матушка Клеманс.
— Просто Берта. Думаю, та часть моей жизни уже позади.
Она сидела по другую сторону от Отто, так же, как и я, вытянув и скрестив ноги.
— Как девушка? Анжелика.
Когда она горько улыбнулась, морщины вокруг ее глаз и рта углубились.
— Не выжила.
— Мне жаль.
Без покрывала, с короткой стрижкой Берта казалась такой уязвимой и беззащитной.
— Я утешаю себя мыслью, что она больше не терзается, и боль ее утихла. Она так мучилась, с тех пор как… — Берта глубоко вздохнула. — Тут я не могла ее защитить, а Господь по какой-то причине не захотел. Если бы не моя вера, мною овладело бы отчаяние.
Много лет у меня не было никакой веры, но я постарался обрадовать бывшую аббатису, чем мог:
— Дети в безопасности.
Она подняла взгляд, и ее лицо смягчилось:
— Благодарю вас. Если бы не вы, они бы не выжили.
— Если бы не Оуэн.
Берта опустила голову:
— Конечно.
— Как вышло, что Оуэн начал в этом участвовать?
Она внимательно посмотрела на меня:
— Не начал участвовать, а сам создал по всей стране сеть из школ и аббатств, где прятали детей.
Я откинулся к стене.
— Так это была его сеть…
— Да. Сеть Гравенора. Так мы привыкли называть ее.
— А с чего все началось?
Берта погладила Отто.
— Оуэн никогда не рассказывал. Это было небезопасно. А он не из тех, кто любит болтать о себе.
— Так и есть.
— Но от его жены я слышала, что сначала он перевозил предметы искусства из Парижа. Работал с Ротшильдами, Вейл-Пикардами, Селигманами, человеком по имени Канн и сотрудниками Лувра. Однажды Оуэн обнаружил на чердаке детишек. Родители спрятали их накануне погрома «Вель д’Ив».
— С этого все и началось… — Я потер лоб и ущипнул себя за переносицу. — И сколько детей удалось спасти?
— Считая тех, что переправили вы? Пятьсот двадцать семь. Насколько я знаю.
Потрясенный, я закрыл глаза.
— Хорошо, что вы вернулись, — вновь заговорила она. — У меня есть новости.
Я напрягся и повернулся лицом к ней, но бывшая монахиня избегала моего взгляда.
— Северин нашлась. Она в больнице. В Лионе.
— А Оуэн?
Ответ я знал еще до того, как Берта посмотрела на меня и покачала головой.
XXI
4 сентября 1943 года
Дорогой отец!
Вчера союзники бомбили заводы и товарные станции.
Жуткая смесь надежды и ужаса.
Анри
— Произошло недоразумение, — сказал Клаус, но улыбка его говорила о другом. — Ему не понравилось, как мы обращались с его женой. — Он пнул человека, распростертого на полу. — Похоже, он убил одного из моих охранников.
Я глянул за спину Клаусу, и моим глазам предстала бойня. Охранник валялся на полу, его лицо было сплошным месивом из крови, костей и кожи. При виде женщины меня чуть не вырвало. Ее привязали в похабной позе, как на разделочном столе мясника. Была бы она моей женой, я бы тоже размозжил башку охраннику, сотворившему такое. Я присел рядом с Оуэном и перевернул его на спину. Его избили и изуродовали до неузнаваемости. Но он еще дышал, пулевые ранения ноги и руки были не смертельными.
— Кто-то должен мне помочь вынести их на улицу.
— Ну разумеется! — Клаус, само гостеприимство, кивнул охранникам, чтобы те помогли.
Охранники донесли пленных по тоннелям до подвала, но показаться на улице не решились. Я спрятал Оуэна в бойлерной, а сам с его женой на руках выбрался из руин. Она была без сознания, обмякшая и на удивление легкая. Пока я бегом тащил женщину, ее голые грязные ноги колотились по моим бедрам.
Как только я вошел в здание больницы и позвал на помощь, меня тут же окружили медработники, и я передал им свою ношу. Затем, не привлекая к себе излишнего внимания, выскользнул на улицу и вернулся туда, где оставил Оуэна.
Пока я нес его до ближайшего здания, он все время стонал. В заброшенном доме до войны был магазинчик. На досках, которыми заколотили разбитые витрины, желтой краской было написано: «Juif».[81] Это здание я присмотрел, когда вернулся в Лион. На втором этаже находилось пять квартир. Пустующих, если не считать аскетичной меблировки.
— Северин… — хрипло прошептал Оуэн.
Вспомнив, что он плохо владеет французским, я ответил по-английски:
— Она в безопасности.
Нести его было нелегко. От рук и ног остались лишь кожа да кости — в гестапо с ним не церемонились. Я вспомнил того улыбчивого и сдержанного крепыша, с которым познакомился когда-то. Поначалу я принял Оуэна за слабака, но он был добрым, а не слабым. По рукам я догадался о его происхождении, прежде чем мне стало известно, что он родился на ферме в Уэльсе.