— Эвон где губернатор-то стоял, — обрадовался Меньшин, поднимая с земли донышко сломанного стакана. — Ишь как молонья-то нагадала прямо а стакан.
Мы действительно нашли место стоянки, обозначенное битой посудой, рваной бумагой и тем сором, какой оставляют после себя туристы. Разглядывая черепки битой посуды, Меньшин все охал, и мы никак не могли разуверить его, что разбить посуду могла и не «молонья».
— Ловко ударила! — удивлялся он. — Палатка здесь у них стояла, а молонья прямо по палатке шварк — одне черепки и остались.
Откуда-то выскочил маленький зайчонок и мягко проковылял в сторону. Знак был нехороший, и Меньшин как-то охнул:
— Ох, ружья не захватил, Михал Алексеич… Эк его куда занесло: подумаешь. Зачем бы здесь зайцу быть?..
Вид, открывавшийся с вершины, мне лично не показался красивым. Панорама слишком была загромождена перекрещивавшимися хребтами, и в этом хаосе трудно было разобраться. Куда ни глянешь, везде высятся тяжелыми валами и отдельными сопками горы, заслонявшие одна другую. Лучший вид был на Тюлюк, где крутыми стенами сошлись страшные кручи.
Другой вид открывался на юг, на Тирлянский завод, около которого шапкой поднималась громадная сопка.
Третий вид через Аваляк уходил в степь — это, пожалуй, был самый красивый вид, благодаря лесистому Урал-Тау, двум-трем озерам и далекой степной перспективе. Даль едва брезжилась в тяжелой дымке горизонта. Общий характер открывавшейся, во все стороны горной панорамы не отличался чистотой тонов. Благодаря стоявшей давно хорошей погоде, горы и даль обволакивались радужными переливами горного марева. При другом освещении получились бы и другие краски. Много портило картину и то, что из селений отчетливо виден был один Теребинск.
— Ну-ко, поглядеть, чего хозяйка делает… — проговорил Меньшин, выпросив «посмотреть в трубочку», то-есть в бинокль.
Он долго не мог приладиться к хитрой немецкой выдумке, но зато ахал все время, когда увидел свою деревню: «Так и поднесена, точно вот с версту не будет».
С южной вершины я взял на память облепленный зелеными и серыми лишаями камушек — это оказался кварц, как и скалы. Другие камни настолько плотно обросли мохом и лишайником, что по внешнему виду трудно было определить их звание — порфиры, граниты или же другое. Насмотревшись и отдохнув, Михаил Алексеевич снял вид в сторону Тирлянского завода, но, к сожалению, он впоследствии оказался неудавшимся. А ветер так и рвал, как на берегу расходившегося озера. Непромокаемые пальто пригодились для защиты от сквозного ветра.
Пора назад, пока в самом деле какая-нибудь шальная туча не набежала.
На обратном пути с Меньшиным приключилась небольшая неприятность. Я шел позади всех, когда глухо хлопнул выстрел и послышался какой-то заячий крик Меньшина. Выстрелил из револьвера Михаил Алексеевич, а Меньшин до того перепугался, что с криком присел к земле.
— Да ведь я думал, ты мне, Михал Алексеич, опять на зайца рукой-то показываешь… — жаловался он, поправляя котомку с фотографией. — Иду и не берегусь, а ты как пальнешь! Ох, точно вот што оборвалось в нутре. Сердце так и дрозжит…
— Ничего, подрожит и перестанет…
— Пужлив я очень.
Особенного действия разреженной атмосферы мы не испытывали, но громадная высота чувствовалась в глухом тоне выстрела — недоставало соответствующей заряду упругости воздуха.
Когда мы вернулись к спуску из-за камней выглядывали головы Гария, малайки и еще неизвестного третьего башкира, который смотрел на нас с любопытством настоящего степняка и улыбался.
— Ты откуда взялся? — спрашивал я.
— Из Байсакалова гулял… — бойко ответил любопытный незнакомец, притащившийся сюда с специальной целью посмотреть на нас. — Бульна высока лизал… Иремель глядел…
С высоты «кабана» ходившие внизу лошади казались не больше овец. Спускаться по камням, пожалуй, было труднее, но все обошлось благополучно — никто даже не упал. Один Меньшин все охал и жаловался, что у него дрожит сердце. У Гария был захвачен с собой небольшой турсук (кожаная фляга) с кумысом, и мы с особенным удовольствием напились целебного питья. Ничто так не утоляет жажды и не подкрепляет, как кумыс.
— Мне бы коньячку, Михал Алексеич… — припрашивал Меньшин, почесывая в затылке. — Уж больно ты меня напугал: думал и жив не останусь. Не везти же его домой, коньяк-то…
Выпив походную чарку, Меньшин заявил, что теперь как будто лучше, и сердце перестало дрожать. Остроумный Гарий долго потешался над Меньшиным, а малайка хихикал, закрывая лицо рукавом бешмета.
— Ошибка давал, Михаль Лесеись… — повторял Гарий. — Меньшин башкам стрелял… ай-яй-яй, куроша!.. Губернатор Иремель пугал, Меньшин шайтан пугал… бульна куроша.
Мне вообще нравится, как держат себя башкиры — в них еще сохранилась своя степная грация и то достоинство, которое присуще независимому человеку. Взять хоть те же отношения к барину у Меньшина или у Мурачи. Но это впечатление отчасти было испорчено тем, что степной джентльмен Мурача, которого мы угощали на стану под Аваляком всем что было, на прощанье все-таки кончил тем, что попросил на заварку чаю.
— Бульна кураша твой чай, — бормотал он, глядя в сторону. Впрочем, попрошайничество — это общая черта степняков, приученных к подачкам богатой старшиной.
Когда мы вернулись с Иремеля к своей палатке, около нее уже толпилось несколько башкир, ожидавших какой-нибудь подачки. Я дал одному кривому старику баранины. Он бережно принял свою порцию в сложенные ладони, отошел несколько шагов от палатки, присел к траве на корточки, и начал есть уж совсем по-степному, припадая лицом к пригоршням.
Издали в своем балахоне он ужасно походил на громадного зайца. Все эти башкиры приходили и приезжали из Байсакаловой. Встретивший нас на самом «кабане» Иремеля башкир держал себя уже своим человеком и принимал деятельное участие в приготовлении жареной баранины, соперничая с Меньшиным. Гарий застенчиво держался в стороне и не лез в глаза.
Из общей массы резче других выделился седой старик, который пришел прямо в палатку и без приглашения поместился на ковре, сложив ноги калачиком.
— Мы дворяне… — объяснил он мне с приличной важностью. — Не слыхал: Ямангулов… В Байсакаловской один дворянин Ямангулов.
Единственный байсакаловский дворянин чинно побеседовал о том и о сем, пока не перешел к делу: он предлагал поставлять в Балбук бревна, как и все другие башкиры.
— У вас рабочие есть? — спросил я.
— Зачем рабочие? — удивился старик. — Сама рублю бревна, сама вожу… все сама мало-мало.
Дворянство Ямангулова было сравнительно недавнее и выросло во времена учреждения так называемых кантонных начальников, оставивших после себя в Башкирии недобрую славу. Были такие кантонные начальники, которые наводили всеобщий ужас.
Мы «взяли» вторую ночь в своей бухарской палатке под Аваляком и утром на другой день вернулись в Балбук.
1888 г., сентябрь, Екатеринбург.
Анатолий Козлов
О ПОЕЗДКЕ УРАЛЬСКОГО ГОРНОГО МАСТЕРА ИВАНА БОРОДИНА В ЕГИПЕТ
Впервые в советской печати имя Ивана Бородина, в связи с его поездкой в Египет, упомянул В. Данилевский. В краткой книжной заметке была приведена также выдержка из дневника Бородина. В цитате нехватало нескольких слов, очевидно непрочитанных. Места нахождения источника В. Данилевский не указал.
В течение ряда лет шли безуспешно поиски документов. Затем в Государственном архиве Свердловской области был найден дневник самого Бородина «Командировка в Египет штейгера Ивана Бородина. 12-ое октября 1847 года», на 40 листах (фонд 101, дело № 559).
Постарались установить точнее личность Ивана Бородина. По данным за 1815 год оказалось, что на медном руднике возле Миасского завода работали три Ивана Бородина.
Только в сентябре 1954 года в Ленинградском отделении Центрального государственного исторического архива обнаружили объемистое дело, связанное с поездкой русских специалистов, в том числе и штейгера Бородина в Египет. Теперь удалось точно установить имя и отчество: Иван Трофимович Бородин-Малой.
И. Т. Бородин родился в 1800 году в семье миасского рудокопщика Трофима Антиповича Бородина.
В 1811 году И. Бородин поступил на службу погонщиком на миасских рудниках. В 1815 году он женился на Настасье Матвеевой.
В этих же рудниках работал рудокопщиком и его старший брат.
Потомственный рудокопщик И. Бородин, стал специалистом высокой квалификации. В 1845 году он был командирован в Валахское княжество (область в Румынии) для отыскания золотосодержащих песков. Возложенное на него поручение И. Бородин выполнил успешно и вскоре был награжден серебряной медалью «За усердие» на аннинской ленте, которой в свое время был награжден известный уральский механик Е. А. Черепанов.
Возвратившись на Урал, И. Бородин с мая 1847 года стал работать штейгером золотых промыслов.
1 октября 1847 года И. Бородин и мастеровой Иван Савельевич Фомин были командированы в помощь инженер-полковнику Е. П. Ковалевскому, приглашенному правителем Египта Мухаммедом-Али «для учреждения разработки золотоносных песков».
Выехав 12 октября из Златоуста, они только 30 октября добрались до Одессы. Нелегким был в то время путь в 3000 верст, особенно для обыкновенного трудового человека. В дневнике читаем: