Выбрать главу

Все они ведали и стан, и перо, и когда мытеет сокол, и, пожалуй, смогли бы заменить подсокольничего. Да и по псарному пути иной сошёл бы за доезжачего, другой за псаря.

Таких жаловал князь.

Перешёптывались во дворце, во всё горло кричал на торжищах и в посадах никого не боящийся, разбитной володимирский ремесленник, знающий себе цену, якобы здесь, на псарном да на сокольничем дворах, а не с думой боярской и не с дружиною вершатся державные дела.

...Князь шествовал.

Доезжачие, и выжлятники, и псари застывали на мгновенье — так требовал чин — и затем опять обращались каждый к своему занятию.

Собаки — борзые и гончие, старые и молодь — одни лежали, другие расхаживали, третьи почасту приподымались и, осклабясь, клацали зубами над шерстью, улавливая блох.

Слышалось лаканье и чавканье. Плескал разливаемый по корытам корм.

Князь внезапно остановился. Ему почудилось, что от полужидкой болтушки, что вливал в большое корыто молодой корытничий, исходит лёгкий парок.

Великий князь Владимирский опустил палец в самое месиво кормушки. И тотчас же отдёрнул. Лицо его даже и сквозь смуглоту побагровело.

   — Что творите? — выкрикнул он голосом, вдруг сорвавшимся в тонкий провизг.

Один из отроков подскочил и поспешно, но бережненько отёр шёлковым платком великокняжеский палец.

Князь накинулся на корытника.

   — Я велю тебе носа урезать, мерзавец!.. — заорал он. Затем оборотился на ловчего и на доезжачих: — Что же вы... али не знаете, что от горячей пищи у собаки желудок портится?.. Ты! Боян Софроныч! — с горьким попрёком обратился он опять к старику ловчему. — А тебе стыдно, старичище! Ведь ты с пелёнок здесь... Да и ты!.. — начал он, напускаясь на стремянного.

Но не договорил: у того — в широко расставленных руках и как раз перед самым-то взором князя — поскрипывала, слегка покачиваясь, большая отлогая корзина, обтянутая белым полотном поверх толстой сенной подстилки, на которой громоздились, играючи и перебарахтываясь один через другого, брыластые, упитанные, с лоснящеюся шерстью, крупнопятнастые щенки нового помёту.

При взгляде на такое подношение у великого князя Владимирского сердце мгновенно истаяло.

   — Ox! — воскликнул он.

Старый ловчий еле заметно подмигнул стремянному. И уже в следующий миг, забыв обо всём, князь присел на ременчатый раскладной стулец возле корзинки со щенками, поставленной на траву, и — то подсвистывая и подщёлкивая пальцами, а то запуская обе руки до самого дна корзины, вороша и переваливая повизгивающих щенков или же опрокидывая на ладони одного-другого кверху жемчужно-розовым пузом — принялся рассматривать, и расценивать, и распределять их.

Вдруг над самым ухом Андрея послышался испуганный, громкий шёпот одного из отроков:

   — Князь!.. Князь!..

Андрей Ярославич поднял голову — шагах в десяти перед ним, ярко освещённый солнцем, высился брат Александр.

Невский улыбался.

Словно дуновенье испуга пробежало вдруг по лицам всех тех, кто предстоял Андрею Ярославичу или же теснился за его спиною. Оробел слегка и сам великий князь Владимирский: Андрей Ярославич побаивался-таки старшего брата!

   — Саша! — растерянно, но в то же время и радостно воскликнул он, откачнувшись и разводя руками.

Выроненный им на дно корзины щенок испуганно пискнул.

Князь поднялся и подставил одному из отроков левое плечо, дабы тот накинул княжеский плащ — корзно. Отрок сделал это; синий, окаймлённый золотою тесьмою плащ, брошенный на левое плечо князя, скрыл домашнюю простоту наряда, в котором пребывал Андрей, и дрожащая с перепою княжеская рука принялась нащупывать застёжку на правом плече в виде золотой головы барса.

Застегнуть плащ никак не удавалось.

Увидев это и сразу угадав, что Андрей под хмельком, Невский произнёс добродушно и снисходительно:

   — Да полно тебе!.. На работе ж застаю, на деле!..

Последние слова были сказаны так, что Андрей Ярославич, достаточно хорошо знавший брата, заподозрил в них затаённую насмешку. Он слегка закусил вислый ус и метнул взор на окружавшую его челядь. Нет, явно было, что лишь ему одному почудилась в словах Александра какая-то затаённость.

И Андрей успокоился.

Тем более что и старший Ярославич продолжал бесхитростно и дружелюбно:

   — Ты ведь видишь: я и сам к тебе по-домашнему, по-простому.

Александр Ярославич на сей раз был одет в светло-коричневую бархатную свиту на полный рост, с нешироким отложным, из золотого бархата воротом и с наложенным поверх свиты златошёлковым поясом. На ногах вытяжные сапоги зелёного, с узорами, сафьяна, с чуть загнутыми носками. Он был без шапки и без плаща.