«Подумайте над моим предложением, — говорит Черный человек. — Как следует подумайте».
Мне не о чем думать, я давно уже всё решил. Но ему об этом знать не обязательно, поэтому я изображаю неуверенного человека, который пытается свою неуверенность скрыть.
«В идеале мне нужно, чтобы Максимова через полгода начала работать в моей фирме. В крайнем случае я хочу получить все ее материалы и гарантию, что она сама в течение года не сможет работать», — говорит Черный человек.
Я морщу лоб и киваю. Мой визави смотрит на меня пристально, мне даже начинает казаться, что я переоценил свои актерские способности. Но нет, через минуту он расслабляется.
«Назовите любую сумму, — он понижает голос. Не то чтобы нас могли услышать, просто для интимности. — Любую. Я ее удвою».
Видимо, на долю секунды я перестаю контролировать свое лицо, потому что он поспешно добавляет: «Естественно, в разумных пределах».
Я закуриваю сигарету. Руки дрожат, и прикурить получается только со второго раза.
«Триста сорок восемь тысяч сто девяносто три фунта», — говорю я. Он молчит, и я повторяю: «Я хочу триста сорок восемь тысяч сто девяносто три фунта».
Он должен спросить почему. Или я ошибаюсь, и у него нет слабых мест? Нет, не может быть. Если бы у него не было слабых мест, он бы обошелся без воровства. Победителю не нужны любые средства, достаточно того, что он победитель.
«Почему? — спрашивает он. — Почему не триста пятьдесят?»
«Вы собирались удвоить сумму. Очень, знаете ли, хочется усложнить вам жизнь».
Он все правильно понимает. Я обнаглел от жадности и страха и злюсь от ненависти к себе.
Черный человек улыбается — дружелюбно, конечно дружелюбно, а снисходительность мне просто мерещится из-за плохого освещения, — и протягивает мне руку: «Триста сорок восемь тысяч сто девяносто три фунта будут завтра переведены на ваш счет. А вторые триста сорок восемь тысяч сто девяносто три фунта вы получите через полгода. Если всё будет в порядке, разумеется».
Вот ведь зараза — не стал возиться с калькулятором, выкрутился. Я чуть было не забываюсь, но в последний момент ослабляю пожатие до незаметного.
...Я тебя очень прошу, не говори мне про любовь. Я слышать про твою любовь не могу. Пойми уже наконец, когда ты говоришь: «Я тебя люблю», так ты в эти слова один смысл вкладываешь, а я совсем другой смысл из них извлекаю. Как будто ты кладешь в шляпу апельсин, а я из нее достаю кролика. А ты меня потом спрашиваешь: ну как, вкусно? И я сразу в ужасе: мне что, его убить нужно? И съесть? А я его, наоборот, морковкой кормлю, и у него нос шевелится, и уши розовые просвечивают на солнце. А ты, ну так, между прочим, предлагаешь: давай я тебе его почищу. Я это себе представляю, и мне сразу дурно делается. Тошнит, голова кружится... Ну ладно, говорю, почисть. И ухожу из дома чтобы этого не видеть. Возвращаюсь через час, а ты сидишь в кресле, весь пол в апельсиновых шкурках, а кролика нет нигде. Ты мне вкладываешь в рот дольку апельсина, и меня немедленно рвёт от вкуса свежей крови.
Я думаю: убийца.
Ты думаешь: истеричка...
Я не ожидал, что Юлька решит уехать. Мне бы радоваться, как я замечательно всё рассчитал, да только отчего-то не радостно. Не пойму, в чем дело. Видеть мне ее сейчас совершенно не хочется. Потому что невозможно врать двадцать четыре часа в сутки, надо ведь когда-то и отдыхать. А мне вообще сложно ей врать. Хоть она и говорит непрерывно о том, как мы друг друга не понимаем, но вот лично у меня такое чувство, что только тогда не понимаем, когда есть для этого серьезная причина. А когда у моей любимой разыгрывается любопытство, так она почему-то сразу всё понимает.
А тут еще и Нель под боком. С дополнительной информацией. Они, конечно, будут переписываться, но Юлька сейчас обо мне разговаривать не хочет, а стоит им только остаться вдвоем, как они тут же превращаются в эпицентр всемирной деликатности. Даже завидно иногда бывает.
В общем, всё очень удачно складывается. Только вот тошно до невозможности.
К тому же, зная свою жену, мне просто представить страшно, что ждет славный город Марсель.
Я предложил ей встретиться через полгода на карнавале в Венеции.
«Конечно, — сказала Юля, — ты меня легко узнаешь. Я буду в черном плаще и черной полумаске».
...Дорогой друг!
Это письмо — вынужденная мера, ибо только Вы можете мне помочь! Мои дражайшие родители приготовили еды на двенадцать персон, а сами отбыли на дачу. Так что в доме наметилась совершенно революционная ситуация: есть еще не хочется, а в холодильник уже ничего не помещается. И пока я коротаю досуг в сладостных размышлениях о тщете всего сущего, энтропия делает свое черное дело, а это вдвойне обидно, когда речь идет о борще. Распаду бессмертной души, как Вы понимаете, я не придаю большого значения, но блинчики... Короче, ну я не знаю, сделайте что-нибудь, ибо... ибо... ибо не выбрасывать же.