— Вас интересует источник помех?
— Даже очень интересует... Вам удалось выяснить, в чем тут секрет?
— Иначе я был бы никуда не годным полицай-президентом, как вы лестно меня называете, фрау Ильза.
— Я просто сгораю от любопытства.
— Весьма сожалею, но это не тема для телефонного разговора,— Гиммлер сменил игривую интонацию на сугубо официальный тон.— Бели ваш муж найдет для меня несколько минут, я буду рад доложить ему все обстоятельства дела. Они не столь просты, как это может показаться. Смею уверить, уважаемая госпожа.
— Муж? — на сей раз ее замешательство не выглядело притворным.— Но он даже не подозревает о моем письме. Ведь он так занят...
— О, мне известно, как умеет работать Рудольф Гесс! Да это все знают!.. Кстати, сам он не жаловался на неполадки?.. Или они возникают лишь в тот момент, когда речь заходит о коржиках?
— Право не знаю,— она отозвалась с явным промедлением.— Я только не помню, чтобы мы обсуждали подобные темы.
— Тогда я вдвойне благодарю вас за доверие* фрау Ильза. Целую ручки.
Проверив, как записалась беседа, Гиммлер распорядился снять номер с прослушивания. Временно.
Вечером он увиделся с Гессом в правительственной ложе кинотеатра «Уфа Па ласт» на премьере широко разрекламированного фильма «Наш вермахт».
Особенно эффектно выглядели танки, на полном ходу ворвавшиеся на широкий плацдарм. Нацелив стреляющие орудия, они надвигались гремящими гусеницами прямо на зал. Выскакивали из окопов солдаты, падали, подкошенные пулеметным огнем, и рвались вперед сквозь проволоку и дым. Нескончаемые эскадрильи, падающие на крыло самолеты, серии бомб, разрывы, разрушенные дома. В самый кульминационный момент на экране появлялся фюрер и зрители встречали его дружными аплодисментами.
Сидевшие рядом генералы ограничились вежливыми хлопками. Сняв фуражки с кокардами, они остались в перчатках.
— Какая мощь! — на всякий случай заметил Гиммлер.
— Прекрасная операторская работа,— похвалил Гесс, не повернув головы.
Гиммлер не сомневался, что разговор с женой рейхслейтера не останется без последствий. Гесс конечно же все знал, и письмо было написано не без его участия. Но форсировать события явно не стоило. Молчание — тоже знак.
На следующее утро они вновь встретились на ежегодном приеме, который Гитлер давал для дипломатического корпуса. Направляясь через анфиладу комнат в зал приемов, где ему решительно нечего было делать, Гиммлер едва не столкнулся с «Пуцци», шефом партийного отдела внешнеполитической пропаганды.
— Сервус! — фамильярно, как старый бурш, приветствовал он приятеля.
«Пуцци» отличался остроумием и всегда был хорошо информирован. Поболтать с ним было намного приятнее, нежели топтаться в толпе чиновников рейхсканцелярии и МИДа.
— Привет, «Черный герцог»,— Ханфштенгль знал, что прозвище доставит удовольствие эсэсовскому главарю.
— Вы не очень торопитесь?
— Увы! — развел руками Ханфштенгль.— Семь минут до начала.— Он покосился на каминные часы.
Вышел озабоченный Гесс и, стрельнув по сторонам глубоко запавшими глазками, подозвал Гиммлера.
— Фюрер просит вас задержаться,— объявил он.
Гиммлер покорно кивнул и, скрывая тревогу, тихо
отошел в сторону. Постояв у камина, он присел на диванчик. Отсюда была видна как раз та часть зала, где стояли дипломаты. Явились почти все аккредитованные в Берлине послы и посланники. Многие были в треуголках с плюмажами, бархатных камзолах или богато убранных золотым позументом мундирах. Визитки, а тем более смокинги явно остались в меньшинстве.
— Благословенный восемнадцатый век! — пошутил итальянский посол Черутти. Он казался не в меру оживленным и резво перебегал от одной группы к другой.— Можно подумать, что бог, устав от наших войн и революций, передвинул стрелки назад.
— В восемнадцатом веке хватало своих неприятностей,— заметил американский посол Уильям Додд.— Вспомните хотя бы взятие Бастилии, казнь Людовика и Марии Антуанетты, Наполеона, наконец...
— Вы, как всегда, правы, эчеленца. Что ж, история — ваш конек.— Оглянувшись по сторонам, Черутти удостоил поклона советского полпреда Сурица, стоявшего особняком..
На нем была простая черная тройка, и он не без стеснения взирал на мелькающие вокруг бутоньерки, парадные шпаги, фрачные ордена. В меру оживлялся, когда кто-нибудь останавливался возле него, но едва оставался один, вновь принимал безучастно-скучающее выражение.