Заупокойную службу совершает раввин Гершель Енкер из синагоги Бет Шалом, который, по словам Сета, производил над ним обряд бар-митцва. Сет отозвался о нем как о чудаковатом и неискреннем человеке, однако его витиеватые обороты речи и особая манера произношения молитвы с закрытыми глазами кажутся Сонни очень уместными здесь и даже успокаивающими. С надгробным словом выступают Сет и Хоби. Они говорят так, что разрывается сердце, эмоционально и в то же время без ложных прикрас. Ни тот ни другой не утверждает, что покойный был кротким, добрым, располагающим к себе человеком. Он был суровым, гневным, талантливым, и зло, которое он пережил, оставило на нем неизгладимый отпечаток в виде подсознательного страха. Ужасные испытания и мучения, выпавшие на долю военного поколения, теперь предстают перед Сонни с неимоверной отчетливостью, и она, как и многие присутствующие, не может удержаться от слез. Она попеременно думает то о своей матери, то о Сете. Сердцем она чувствует: Сет — хороший человек, настоящий мужчина, который всегда подставит плечо. И все же, несмотря на все успехи и достоинства, он, как и другие люди, способен на глубокие страдания. Когда церемония заканчивается, Сет пробирается к ней. На нем синий костюм, в котором он чувствует себя неловко, и белая рубашка со слишком узким, вышедшим из моды галстуком. Он отрастил новую бородку, которая придает его внешности элемент уверенности. Остановившись перед Сонни, Сет жадно всматривается в нее.
— Что я пытаюсь изо всех сил вычислить, — шепчет он, — так это свободен ли я или же навечно проклят.
— И то, и другое, — говорит Сонни.
Однако он и сам все это знает. Затем делает шаг в сторону и, повернувшись, идет в сторону лимузина из похоронного бюро, который доставит Сару, Люси и его в дом родителей. Стоящая у края тротуара Люси все еще плачет, чуть ли не навзрыд, прощаясь и обнимаясь с родителями Хоби, которых она знает целую вечность. Сет, поддерживая Люси за локоть, помогает ей сесть в машину.
Сонни придется еще перемолвиться словечком с Люси, и, если сказать откровенно, у нее совсем не лежит к этому душа. Не важно, какими потрепанными жизнью они при этом будут притворяться, но обеим будет неловко. Сонни не знает, что именно сказал Сет своей жене об их отношениях. Скорее всего: «Встречаемся иногда» — это великолепное, неопределенное выражение девяностых. Разумеется, она не знала, что сама скажет. Нередко в трудную минуту у Сонни возникает чувство, словно они с Сетом произрастали на одной и той же почве. Двадцать пять лет — возраст вполне взрослого человека, то есть большой срок, в течение которого они практически не существовали друг для друга, и все же необъяснимым образом у них появились одни и те же привычки. Они оба подписываются на «Нэшнл» и «Сайнтифик Американ», оба обожают холодный клубничный йогурт и китайскую лапшу. Часто в их жизни вторгается какая-то забытая мода или событие четвертьвековой давности — проблемы Крайслера, любимые рок-н-роллы, Уилбер Миллс, каменные плиты на кухонных полах, — и они реагируют на них идентичными ремарками. «Точь-в-точь», — всегда говорят они друг другу.
И все же в целом им предстоит пройти огромное расстояние. Сдержанность и осторожность — вот слова, которыми Сонни охарактеризовала бы тот уровень, на котором находятся их отношения в настоящее время, разумеется, с ее стороны. Она слышала это от тех, кто делал вторую попытку. Либо ты повторяешь те же самые ошибки, либо каждую минуту только и думаешь о том, чтобы их избежать.
В прошлом месяце Сет посвятил колонку двум канатоходцам, которые в своей профессии руководствовались правилами в духе китайских мудрецов: «Ты все время смотришь только вперед, но не вниз. Ты веришь в то, что канат будет там, куда ты поставишь свою ногу». Это их совместная жизнь в данный момент. Если вести отсчет с начала процесса, получается, что Сет провел в округе Киндл более шестнадцати недель, однако болезнь его отца, который умирал в течение четырех месяцев, позволила им избегать каких-либо четких и ясных деклараций. Обычно Сет ночует у Сонни, однако свои вещи держит в «Грэшеме», куда ходит каждый день писать свою колонку. Все равно за номер платит газета, говорит он. Однако она подозревает, что он мигом перебрался бы к ней со всем скарбом, если бы с ее стороны последовало такое предложение. Но она сделает его только в том случае, когда у нее появится твердая уверенность в том, что она точно хочет этого.
Сияющий черным лаком длинный «кадиллак» медленно отъезжал, оставляя после себя густой шлейф выхлопных газов. Оказавшись в одиночестве, Сонни направляется к микроавтобусу. Ее каблучки вязнут в сырой почве. У дома покойного, в конце забетонированной дорожки стоит старомодный столик для телевизора со складными алюминиевыми ножками. На нем Сонни видит кувшин и таз.