— Джон Карни. У меня кое-какие дела в этом городе. Некоторые люди считают меня очень влиятельным.
— Полагаю, они правы. — Старик подался вперед, поставив локти на колени. — Чем я могу вам помочь?
— Мне нужна сила.
Некоторое время они сидели молча. Далекое радио перешло на зажигательные латиноамериканские мотивы.
— Сила всем нужна, — заметил старик. — Сила нужна, чтобы жить.
— Мне надо больше. Я сражаюсь с чем-то очень могущественным. Думаю, вы понимаете, о чем я. Они давно в городе, а сейчас наступают.
— Да, я понимаю.
— Я хочу сразиться с ними, я уже сражаюсь, но до настоящего времени не побеждал. Дайте мне оружие, хоть какое-нибудь.
— Оружие? — проворчал старик. — С оружием тут нечего делать.
— Это такая метафора… Мне нужна вся сила, которую вы можете вызвать, которую можете получить и передать. Какова бы ни была сила или её природа, я смогу с ней управиться.
Старик медленно выпрямился и откинулся в кресле, помолчал, потом ответил:
— Я ничего не могу передать. И принять не могу. И все происходит по-другому.
— А вы можете описать, как это происходит?
Старик покачал седой головой.
— Это не опишешь. Это надо чувствовать. Вы должны сами ощутить.
— Что ощутить?
Старик внимательно его разглядывал.
— Вы для этого не подходите.
— Нет?
— Нет, сэр. Не тот вы человек.
— Это из-за моего цвета кожи?
Молчание. Старик посмотрел налево, в окно, темнота в котором не мешала ему увидеть то, что он хотел.
Наконец он подался вперед и заговорил внешне спокойно, но с глубоко скрытым волнением:
— Нет, не из-за цвета. Из-за… опыта. Каждый рождается с каким-нибудь цветом, но каждый человек живет по-разному. Ведет себя по-разному, разное с ним случается. Он становится непохожим на остальных и по-своему смотрит на мир. Никто не может научить его, он и сам это знает. Он уже не может измениться, он таков, каков есть. Непохожесть становится такой же его частью, как цвет кожи, с которым он родился. И жизнь одного человека совершенно отлична от жизни другого человека. Она — его собственная. Никто с этим ничего не может поделать — просто каждому надо жить по-своему. У каждого своя боль, своя жизнь и свое страдание. Неважно, счастлив человек или печален. Жизнь — страдание. У каждого — своё. Надо принять это… и пользоваться этим, заставлять работать. Тогда у тебя что-то будет. Но опять-таки у каждого — своё. Никакого толку не будет, если один человек захочет отдать это другому. Это нельзя отдать. Надо иметь свое. И управлять им. — Старик опять откинулся на спинку кресла и тихо прибавил: — Не знаю, получится ли у вас.
— Я очень хочу научиться, — сказал Карни, пытаясь вложить в свои слова всю силу убеждения. — Я хорошо заплачу.
По-прежнему слышались латиноамериканские ритмы — крохотные барабаны конга, кастаньеты. Вдруг музыка стихла. В тишине снаружи раздался автомобильный гудок.
Карни прислушался, но больше ничего не услышал.
Велма тихонько спросила:
— Вы не возражаете, если я закурю, мистер…
— Пожалуйста, мисс.
Велма закурила сигарету, поискала пепельницу и нашла её на столике в торце дивана.
— Вы недостаточно страдали, — сказал старик.
— Может быть, — согласился Карни. — Не могу сказать, что жалею об этом, но это так. У меня много другого опыта.
— Да, сэр. Как знать, может, он тоже пригодится.
— Надеюсь. Как вы сказали, каждый человек отличен от остальных. Обстоятельства именно его судьбы лепят его характер, его натуру, и все изгибы и очертания принадлежат только ему одному, как его подпись или рисунок на ладонях. — Карни едва заметно усмехнулся. — Это я другими словами сказал то же, что и вы.
— Да, совсем другими.
— Есть страдание, которое приходит, когда слишком много повидал. Слишком много прожил. Слишком долго.
Старик кивнул:
— Да, я сам это знаю.
— Есть страдание, которое приходит, когда устаешь охотиться за удачей, когда уже ничто не может тебя удивить. Когда ты меняешь и меняешь все вокруг, пока не начинаешь забывать, с чего начинал. Это как музыка, которую исполняют слишком часто. Приходит неприятное чувство, может быть разочарование. И беспокойство. Вы смотрите в лицо огромному Ничто. Что все это значит, в конце концов, и когда наступит конец? Когда перед тобой разверзается бездна… нет, это слишком тяжело. Представьте, например, что ваша последняя сигарета сломалась. Вот вы проходите через роскошный бордель и оказываетесь на заднем дворе, засыпанном мусором. Подумайте… но, надеюсь, вы понимаете, о чем я. А? Страдание знакомо всем. Оно бывает только одного вида. Потому что, как вы сказали, жизнь и есть страдание. Это борьба — день за днем, минута за минутой. Сердце работает, стучит, не останавливаясь, днем и ночью — сложная машина, неподвластная нашему пониманию. Оно напрягается изо всех сил, а как только замрет хоть на миг, мы чувствуем, как жизнь утекает от нас. Мы так близко от небытия, всего в одном ударе сердца. Мы едим, работаем, развлекаемся, и все это — на тонком льду нашего бытия. Вот мы скользим, как обычно, а через миг летим в холодную глубину, откуда нет возврата. Вы понимаете, о чем я? Все дело в том, что власть, слава, богатство ни на йоту не ослабляют эту боль. И любовь не ослабляет, любовь — тоже страдание. Каждый из нас неизбежно один, и каждый в одиночку с ужасом осознает, что все это… ничего не значит. Ничего. Неважно, как ты собираешься это назвать, кто ты — атеист или религиозный фанатик, нигилист или романтик… — Карни перевел дух, уселся обратно на вытертый бархат дивана и, улыбнувшись, принялся обмахиваться шляпой. — Жарко здесь, правда?
— Да, — улыбнулся ему старик. — Да, сэр. — И он рассмеялся низким хриплым смехом.
Потом медленно поднялся и вышел из комнаты.
Велма загасила сигарету, достала из сумочки маленькое зеркальце и проверила, как лежит губная помада. Убрав зеркало, она глянула на Карни.
— Что у него такое есть, что тебе нужно?
— Может быть, и ничего.
— Мне надо выпить. — И она стала возиться, зажигая другую сигарету.
— Может, хозяин угостит.
Карни взял у неё из рук коробок спичек и дал ей прикурить. Огонек отразился в её глазах. Затягиваясь, она смотрела на него. Карни, перегнувшись через неё, бросил спичку в пепельницу.
— У тебя такое волевое лицо, — заметила она.
— Я дорого заплатил за каждую свою морщинку.
— Очень интересное лицо… Тебе кто-нибудь говорил об этом?
— Не так прямо.
— Я могу многое узнать о человеке по его лицу.
— И о чем рассказывает тебе моё?
— Оно странное. Необычное. Ты много повидал, много пережил. — Она глубоко затянулась и выпустила дым в воздух. — Никто про тебя всего не знает. Ты все носишь в себе.
Он кивнул.
— Психологом не работала случайно? Профессионально излагаешь.
— Думаешь, я шучу? Я знаю тебя — я вижу.
— Может быть. — Он кивнул головой в сторону двери. — А что тебе говорит лицо старика?
Она отвернулась и пожала плечами.
— Старый. Устал от всего.
Карни бросил шляпу на столик у дивана.
— Жарко здесь. Или у меня лихорадка.
Вернулся старик — с бутылкой и матерчатым мешком в руках. Поставил бутылку на стол и принялся, теребя тесемку, развязывать мешок. Развязав, сунул руку внутрь, пошарил, извлек темный шишковатый предмет и вручил его Карни.
Тот взглянул на предмет. Это был не то корешок, не то сучок, почти черный, необыкновенно твердый для дерева и вообще для растения.
— Корень святого Иоанна?
— Хм. Нет, сэр. Это Черный Бенджамин. Такое вряд ли где найдешь.
— Пожалуй.
— Я неделю провел в лесу, выслеживая его. Его надо выслеживать. Ты вертишься, думаешь, что знаешь, где он, а он уже исчез, испарился. Я выкопал его и принес домой, и он сидел здесь и сох. Он был злой, как черт, что я его выкопал. Не хотел он выкапываться. Не хочет он, чтобы его видели.