— Ну уж если это ерунда, тогда и говорить не о чем...
— Я имел в виду, сеньора, что это чья-то дурная шутка, только и всего...
— По-моему, Мануэль, — пресек их перепалку дон Лотарио, — голос доносится из ниш повыше.
— Вы так думаете?
— А мне кажется, нет, — возразил Матиас, освещая фонарем каменные плиты и полые кирпичики, — ночью я прикладывался ухом к каждой нише, и мне казалось, что звуки слышны гораздо лучше, когда я присаживаюсь на корточки.
— Да, пожалуй, — подтвердил длиннолицый мужчина с печальными глазами, — когда я сейчас наклонился, голос донесся вот отсюда, справа.
— Та ниша, на которую ты показываешь, — заметил Матиас, освещая ее фонарем, — замурована еще месяц назад. На каменном надгробии стоит дата... Вряд ли батарейки транзистора действуют так долго.
Теперь Плиний наклонялся то вправо, то влево, прикладывая ухо сначала к более низким плитам, потом к тем, что повыше, а дон Лотарио светил ему фонарем.
— Признаться, я почти не улавливаю разницы, — сказал Мануэль, поднимаясь, — если, конечно, не стал туг на ухо.
— Ну вот, теперь они набросились на «Опус» и на сеньора Лопеса Родо[15], такого безукоризненного, такого безупречного, — раздался голос в темноте.
— Возмутительно!
— У вас, сеньора учительница, слух как у зайца. Я лично ничего разобрать не могу, — взорвался Матиас.
— И я тоже, — поддержал его дон Лотарио. — А ты, Мануэль?
— Мне показалось «Уса», а не «Опус». Что же касается Лопеса, то я ничего похожего не слышал.
— Уж не хотите ли вы сказать, что я вру?
— Мануэль не может этого сказать, — раздался чей-то незнакомый голос, — в политике каждый слышит то, что ему больше всего по душе.
— Ну вот что! Давайте расходиться, здесь нам делать больше нечего. Через несколько дней батарейки перестанут работать, и делу конец. Матиас, ты уверен, что на одном из этих кипарисов ничего не припрятано?
— Уверен, начальник.
— Но если это злая выходка одного из родственничков покойника, следовало бы вскрыть все ниши в этом углу, чтобы узнать, кто именно совершил ее, — с грозным видом сказал разгневанный усатый мужчина.
Плиний сурово посмотрел на него.
— Во-первых, нечего раздувать из мухи слона, а во-вторых, родственники захороненных здесь покойников не допустят подобного богохульства... Так что, сеньоры, делать нам тут больше нечего, и давайте расходиться, — решительно проговорил Мануэль, включая фонарь и указывая в сторону выхода с кладбища.
— И это называется расследованием, — снова послышался в темноте голос фалангиста.
— Да уж, — поддержала его учительница.
— Ничего удивительного, ведь он стал начальником муниципальной гвардии при республике.
— Вот именно. А отец дона Лотарио выступал против диктатуры Мигеля Примо де Риверы[16], мир праху его.
Плиний, дон Лотарио и Матиас шли, освещая себе путь фонарем и не обращая ни малейшего внимания на враждебные выпады. За ними по нижней галерее в сторону старого кладбища неторопливо следовали остальные. Позади кто-то сильно шаркал ногами по асфальту. Под призрачной, полной луной вырисовывались могильные кресты, купола гробниц и величественные кипарисы, раскачивающиеся на ветру... В минуты особого затишья шарканье слышалось отчетливее. Плиний хотел обернуться и посмотреть на того, кто шаркает ногами, но передумал. Тогда бы пришлось посветить в ту сторону фонарем, а это было бы слишком заметно. Когда они достигли кладбищенских ворот, Мануэль, а вслед за ним дон Лотарио и Матиас остановились, и комиссар оглядел тех, кто шел позади. Но, к великому его сожалению, шарканье внезапно прекратилось.
Когда они вновь двинулись в путь, Плиний сказал Матиасу:
— Подожди, пропустим всех вперед, а если кто-нибудь задержится, скажи, что я велел поторопиться, потому что тебе нужно запереть кладбищенские ворота.
— Хорошо, начальник, но они и так уйдут, транзистор сейчас замолчит.
— Оказывается, Мануэль, вы — республиканец и стали начальником муниципальной гвардии при республике, — заметил комиссару дон Лотарио, когда они садились в машину.
— А вы — сын врага диктатора, мир праху его.
— Да, безмозглых на свете больше, чем лысых, доложу я тебе.
— Черт с ними! Скажите, вы не слышали, как кто-то сильно шаркал ногами, когда мы выходили с кладбища?
— Да, пожалуй. Сейчас, когда ты обратил на это мое внимание, я действительно припоминаю, что кто-то шаркал ногами, но не придал этому значения. А в чем дело?
— Так просто. Мне почудилось, будто кто-то нарочно это делал, как бы в насмешку над нами.
— Прости, Мануэль, но должен заметить тебе, в последнее время ты стал очень подозрительный.
15
16