Выбрать главу

«Теперь он старый конь, и неизвестно, энергичный ли», — позволил себе Габлер мысленно съехидничать.

— А Йоля когда-нибудь потом к вам обращалась? Писала?

— Да. Конечно.

— У вас есть эти письма?

— Я храню письма всех наших воспитанников. Это наша жизнь. Что у нас еще осталось? Мы потеряли на войне двух сыновей.

— Марта, — спокойно сделал замечание жене полковнике

— Да, да, — ответила она покорно и положила стопку писем на стол. — Вот здесь. Это два письма Йоли.

«Два письма, — удивился Габлер. — За столько лет? Скучаю, ничего не скажешь».

— В этом письме Поля написала нам, что окончила медицинский институт... а в этом, что вышла замуж.

«Два поворотных момента в жизни, — думал поручник. — Все остальное она не посчитала важным, интересным, достойным сообщения. Твердая девушка».

— Боярская, — прочитал он громко. — У вас есть конверты?

— Конверты? Нет. Я храню только письма. Видите, какая это кипа бумаги. У нас собралось много благодарностей, воспоминаний, здесь есть очень даже сердечные письма. Но где их хранить? Нет места.

«И первое и второе письмо без даты, — заметил он. — Не указан обратный адрес».

— Вы помните, откуда были написаны эти письма?

— Нет. Видимо, она не хотела, — заметила женщина устало, — видимо, она не хотела писать, где находится.

— Я помню, — неожиданно откликнулся полковник. — У меня привычка все помнить и... проверять. Старая привычка, хорошая. Один штемпель был варшавский. Письмо было опущено в Варшаве. Второй — ольштынский.

«Как же вы, дорогие местные товарищи, проводили следствие? — не выдержал на этот раз Габлер. — Собственно, нам уже все известно. Профсоюз службы здоровья в течение пятнадцати минут установит местожительство врача. Эх, черт, достанется же мне от капитана».

— Йоля была самым трудным ребенком из тех, которых мы воспитывали. И это не удивительно. Побывала бы ты в ее шкуре. Не приведи господи испытать такое. Вначале, помнишь, она кричала по ночам. Вскакивала. Мы бегали с валерьянкой. И знаете, — обратился он к Габлеру, который был теперь скорее свидетелем супружеского диалога, и это его устраивало, — и знаете, я иногда даже сомневался, удастся ли мне как-нибудь стабилизировать ее нервную систему.

— А вы не помните, что она кричала конкретно? — быстро вмешался поручник, опасаясь, что супруги опять лишат его голоса.

— Это был сплошной крик. И в нем только одно слово — мама.

— А вот и нет, — возразила вдруг жена. — Нет. Иногда она кричала: дедушка, дедушка, часы!

— Действительно, да, — смутился полковник, — часы. Совершенно непонятно, почему часы. Я и забыл. Столько было детей. Или склероз, — сказал он с обезоруживающей откровенностью.

— Я даже спрашивала ее, боится ли она часов, — вмешалась жена. — Дети иногда боятся мышей, пауков. Если им рассказывают много сказок, они боятся Бабы Яги, гномов. Я сама это проверяла. Часы тикают, я думала, что в детстве ее напугали какие-то большие, громко тикающие часы. Но она со странным упорством повторяла, что не боится никаких часов. Наоборот, она любит часы, потому что ее дедушка тоже любил часы. Такое было объяснение. От тех ужасных лет в ее памяти остались только два человека — мать и дедушка. Названый дедушка. Мать есть мать, и она не вызывает у ребенка никаких ассоциаций. Дедушка же ассоциировался у нее с часами. В снах такие вещи часто всплывают.

«Опять часы, — подумал Габлер, — Кажется, капитан будет доволен. Черт бы побрал это следствие. Мне нужны солидные мотивы преступления. Часы. И все-таки я должен как можно скорее сесть в машину и мчаться в Варшаву. По всей вероятности, этой девушке есть что рассказать. Даю голову на отсечение. Капитан прав, что боится за ее безопасность. Подлец, слишком часто он бывает прав».

— Вы мне чрезвычайно помогли! — сказал он искренне.

— Да? Мы очень рады, — ответил полковник сухо.

— Простите... простите, — отважилась наконец женщина, и было видно, что это дается ей с трудом, — Йоле что-нибудь... угрожает? Или Йоля что-то... что-то сделала? Нам было бы очень неприятно, если бы она пошла по плохому пути. Это была исключительно одаренная девочка. И самолюбивая. Ее родители гордились бы ею. Я часто думаю о ее родителях, иметь такую дочь и никогда не увидеть, не порадоваться на нее — может ли быть судьба ужаснее? Ведь мы ее воспитывали, за деньги, правда, как говорит мой муж. — Всю жизнь она не могла простить своему мужу его сухости, не могла. И в других обстоятельствах тоже.