Редко, очень редко приходили от Федора короткие и скупые письма жене и матери. «О себе сообщаю, пока жив, здоров, чего и вам желаю».
Долетали весточки, а откуда — неизвестно. Как узнаешь — где он, тракторист Федя, в каком месте перепахивает своим танком бесплодное поле войны?
Только работа спасала молодайку, как и тысячи других жен и матерей, от тоски, от гнетущих мыслей. Ну и работали женщины не покладая рук, не женскими делами ворочали. Сближались на артельной работе даже соперницы — жались одна к другой. Всем миром несли тяжелое бремя войны, делили горечь утраты.
Много уже было по городам и селам и вдов, и сирот, и скорбных до конца своей жизни матерей.
Но от Федора письма приходили почти каждый месяц. И чем дальше, тем уверенней и задористей.
«На край света уведу свой танк, а до Гитлера доберусь. В этом не сомневайтесь. Остаюсь пока жив, здоров…»
— Видно, счастливая ты, Маша, — говорили Бубенцовой подружки, большинство сочувственно, а некоторые и с завистью.
Очень боялась Маша таких слов. Сглазят еще не в добрый час. Счастье хвалить нельзя — оно пугливое.
Вот и сорок пятый год багряной зарей показался. В зимнюю стужу пахнул теплом.
Январь, февраль… Все ярче и дольше светит солнце и плавит на полях — в хрустальную корочку пушистый снег. Близка, близка победа! Весна — март, апрель… апрель… апрель…
Именно в этом весеннем, бурливом месяце, одиннадцатого числа, почудилось Маше, что остановилась, как бы потеряв дорогу, ее жизнь.
Куда и зачем дальше идти?
Пришло письмо и в апреле. И как раз тогда, когда Маша его ждала. Но только не от Федора, а от его командира — гвардии капитана Александра Емельянова:
«Ваш муж, гвардии старшина Федор Васильевич Бубенцов, числится в списках пропавших без вести».
Из всего письма, хотя и прочитала его Маша несчетное число раз, в сознание врезалась только эта фраза: «пропал без вести».
Как же так? Лист упадет с дерева, высохнет, но занесет его ветер в укромное сухое местечко, и будет лежать листик долгие годы. Щепка сгорит, и то зола останется. А тут был человек — и нет его. Даже дорогой сердцу могилы не осталось. Растаял, как пар.
А может быть… Ведь не написано, что убит. Разве не бывает таких случаев? Вон у Елизаветы Кочетковой три года известий от мужа не было, а потом объявился, освободили из плена.
Давно отгорел костер. Золой и легким пеплом покрылось то место, где когда-то плясал веселый огонек, и земля кругом остыла, и пепел разлетелся по ветру.
А все-таки где-то глубоко под золой долго, непонятно долго, теплится крошечный, неяркий уголек. Давно бы пора и ему угаснуть, а он все цепляется за жизнь.
Так же цеплялась за надежду и Маша Бубенцова: «Может быть, Федор Васильевич еще и объявится». Сердобольные поддерживали, приводили разные примеры, правда, чаще всего слышанные из третьих уст. Скептики сомневались: «Где там! Объявился уж небось на том свете».
Окончилась война. Начали сперва поодиночке, а затем и небольшими группами возвращаться в район и расходиться по домам солдаты.
Все реже и реже говорила Маша Бубенцова с подружками о Федоре, а потом и совсем перестала вспоминать его на людях.
Жила она теперь одна. Мать Федора, рано потерявшая мужа и в хорошее время часто прихварывавшая, не вынесла утраты. Скончалась тихо и безропотно, как свеча погасла.
— Видно, уж там с Федей свижусь, — были последние материнские слова.
Еще больше замкнулась в себе Маша. Даже среди людей ходила, как по лесу. Но все-таки некоторые наблюдательные догадывались, что «Марья Бубенцова все еще своего мужика ждет».
А то для какой радости она крышу перекрыла? Для кого так старается на работе? И корову держит, и поросенка кормит, и одевается чисто.
Прошла осень, зима. И наступил недоброй памяти тысяча девятьсот сорок шестой год.
Не радостными оказались для колхозников Тамбовщины эти первые послевоенные весна и лето. Уже в начале мая совсем по-летнему начало припекать и сушить землю солнце. И ветер откуда-то дул целыми днями, не переставая, тоже необычный — не влажный и мягкий весенний ветерок, а сухой, порывистый, знойный, ветер — суховей.
Проходили дни, недели, а над горизонтом не появлялось ни одной тучки. Только иногда с полден застилала небо до половины свинцово-желтая муть, через которую солнце просвечивало тяжелым багровым шаром.
А дождя все не было и не было.
Уже в начале лета стали пропадать на высоких местах даже не успевшие как следует подняться хлеба. Все больше и больше появлялось на полях, обычно ласкающих в это время глаз изумрудной зеленью, бурых пятен, зловещих следов шагающей по колхозным землям сухой беды.