Я выдвигаю свой ультиматум: капитуляция. Полная и безоговорочная.
«Итак, Чунча — правитель планеты, — подумал я. — А я был его марионеткой, ширмой. Ловко он меня!»
— Я требую, — продолжал Чунча, — назначения президентом…
«Сволочь ты, сволочь!..»
— …Бажана, организатора и главы переворота. Бажан — горячий приверженец Защиты. Он нашел и уничтожил Дурака, теперь он оградит нас от пришествия следующего. Слава Бажану! Преображенцы обязаны сдаться на милость победителя. Бажан прощает всех участников путча, проявивших понятное малодушие, и поручает им занять основные узлы Агло, принимать капитуляцию отрядов преображенцев. Я…
Он подробно расписал, что кому надлежит делать.
Очевидно, нервное потрясение было слишком велико, сказались также и бессонные ночи — я спал.
Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза: мозаичный зал ярко освещен, рядом стоит Чунча.
— Эй, мой Президент, проснитесь. Извольте принять Агломерацию. Все готово — и милым бантиком завязано. Преображение лопнуло, как мыльный пузырь… Пим погиб, ха-ха, при попытке к бегству. Лучшие — под замком. Ступайте править.
— Но я…
— Э-э, не ломайтесь. Ведь вы же хотели этого.
Я выпростался из кресла — и оттолкнул Чунчу.
— Ты хам, — сказал я, — кто тебе позволил меня лапать! Знай свое место. Где тут править? Я готов.
Чунча в восхищении хмыкнул.
Двери зала распахнулись, и я узрел знакомые мерзкие рожи путчистов.
— Спасибо, ребятушки! — весело приветствовал я их.
Часть пятая
Завязь
И нет пределов служению себе.
Это непосильное наслаждение… Быть центром, быть источником, тенью для обезумевших от жары и солнцем продрогших, быть беспрекословным владыкой, который в состоянии зажать рот любой крамоле, повелителем, — это единственный способ быть, достойный сильной личности. Место наверху только одно, и тот, кто достиг его, достиг всего. Он и есть преображение, он и есть духовная революция, он — цель развития цивилизации. Он умен не потому, что умен, а потому что он — там; он силен не потому, что у него бицепсы, а потому, что все силы других подчинены ему; он великодушен не потому, что у него добрая душа, а потому, что не всегда же наказывать; он жесток не потому, что изувер, а потому, что надо ведь их и попугать.
Едва я пришел в себя после бравурного финала путча и осознал, что достиг желанного и нет преград глупости моей, я взялся за дело. Следовало привыкнуть к непосильному наслаждению вседозволенностью.
Я начал с авантюрных выступлений перед Агломерацией, которую, словно мяч, перекинули, не вдаваясь в особые разговоры, от одних к другому. Я заверял, что порядок будет восстановлен, что моя цель — возобновить Защиту в новом, очищенном от ее недостатков виде. После успокоившей всех болтовни я занялся неприкосновенными.
Надлежало подмять этих дурней с записными книжками, заставить фиксировать то, что мне хотелось, мою версию истории. Иначе все насмарку. О какой вседозволенности можно говорить, если поблизости вертятся неподкупные стражи истории и отмечают каждый мой глупый поступок, всякую дрянь, которую я произнесу вслух. Предстать перед потомками во всем своем дерьме? Нет уж, увольте!
Но их Старейшина грубо отверг мои косвенные притязания — ладненько, разберемся с ними… позже.
Путчисты, смалодушничавшие во время ультиматума Джеба, не только, что оклемались, но даже стали требовать свою толику мзды. Пришлось временно назначить их на высшие посты.
Однажды, совершая поездку по городам. — где-то речь собирался толкать, случился между мной и Чунчей интересный разговор. Кроме нас в шимане находился только кучер, но он не проболтается ни за что.
— Обратите внимание, Мой Президент, — говорил Чунча, занимающий нынче пост главы оранжевых, — снова возобновили покраску фасадов.
Я скользнул взглядом по шиманам эскорта и лишь затем обратил свой взор к домам — по их фасадам ползали красильные автоматы.
— Чунча, — сказал я, — а не начать ли нам слегка и торцы красить?