Выбрать главу

— Мне тридцать семь — вам двадцать пять. В этом вся разница, — засмеялся он.

— А как, по-вашему, сколько лет Чангу? — немного помолчав, неожиданно спросил Маллинсон.

— Сколько угодно — может быть, сорок девять, а может быть, все сто сорок девять.

Определить с уверенностью возраст Чанга действительно было невозможно, но существовало много иной — достоверной — информации, вполне доступной новоприбывшим. Если не считать того, что на некоторые вопросы они не могли добиться ответа, к их услугам имелось огромное количество сведений, которыми Чанг в любой момент готов был поделиться.

Так, например, никакой тайны не делалось из образа жизни и нравов обитателей долины — Конвея они весьма интересовали. После бесед на эту тему вполне можно было бы набросать тезисы неплохой диссертации. Его всегда занимали проблемы общественных отношений, и потому было любопытно, какова система управления у живущих в долине. Как выяснилось, там существовала некая автократия, довольно свободная и гибкая. Подчинялась она монастырю, который правил своими подопечными, можно сказать, с отеческим благодушием. Такой жизненный уклад был явно удачным — каждое посещение этого райского уголка служило тому подтверждением. Любопытство Конвея вызывали и принципы тамошнего законодательства и правопорядка. Солдат и полицейских нигде видно не было, но должен же существовать какой-то механизм для наказания неисправимых? В ответ на расспросы Чанг рассказал ему, что преступления там крайне редки, отчасти потому, что преступлением считается лишь очень серьезный проступок, отчасти по той причине, что жители долины хорошо обеспечены — всем, что действительно необходимо. На самый крайний случай служители монастыря имеют право изгнать нарушителя, но это ужасное наказание применяется исключительно редко. Главный же принцип управления в долине Голубой луны, продолжал Чанг, заключается в насаждении добрых нравов: люди усваивают, что определенные вещи делать «не полагается».

— У вас в Англии подобные нормы поведения прививают в частных средних школах, правда, боюсь, сами запреты — совсем иного рода. Обитатели нашей долины, например, считают, что не полагается отказывать в гостеприимстве незнакомым людям, устраивать громкие скандалы или стараться выделиться за счет других. Имитация на спортивной площадке настоящей борьбы, то, что ваши наставники называют «мимической войной», показалась бы им дикостью и потаканием самым низменным инстинктам.

Конвей поинтересовался, случаются ли конфликты из-за женщин.

— Крайне редко — добиваться женщины, которую желает другой мужчина, считается неприличным.

— Предположим, кто-то сильно влюбился в эту женщину и ему наплевать на приличия — что тогда?

— В этом случае, достопочтенный сэр, приличия требуют, чтобы тот, другой мужчина, уступил ему эту женщину, если она изъявит свое согласие. Вы не поверите, дорогой Конвей, как успешно помогает решать подобные проблемы маломальское великодушие с обеих сторон.

Во время посещений долины Конвей удостоверился, что там царит атмосфера благожелательности и довольства, и это особенно его радовало — среди всех искусств, насколько он мог судить, искусство управления особенно далеко от совершенства. На его комплимент по поводу общественного устройства Чанг отреагировал следующим образом:

— Видите ли, мы полагаем, что идеальное управление то, при котором управляют не слишком много.

— И у вас нет никаких демократических процедур — выборов и тому подобного?

— Ни в коем случае. Наши люди будут потрясены, если им объявят, что одна политическая программа абсолютно правильная, а другая абсолютно ошибочная.

Конвей улыбнулся. Как ни странно, такая логика пришлась ему по душе.

Итак, мисс Бринклоу находила утешение в занятиях тибетским языком, Маллинсон продолжал фырчать и кукситься, а Барнард, как и раньше, поражал всех своей то ли всамделишной, то ли напускной невозмутимостью.

— Сказать по правде, жизнерадостность этого типа начинает действовать мне на нервы, — не выдержал, наконец, Маллинсон. — Могу понять, когда человек пытается сохранить присутствие духа, но его бесконечное балагурство выводит меня из себя. Если дать ему волю, он нас всех обскачет.

Конвей и сам не раз дивился, с какой легкостью американец приноровился к новой обстановке.

— Может быть, нам повезло, что он оказался таким покладистым?