Еще один кусок кабеля отмечает его продвижение. Тиэль выцарапывает на броне коротким стилусом координаты, глубину, время, затем бежит, пригнувшись, прочь от мертвого Аканиса.
Добравшись до раскопа, он снимает с пояса сейсмопосох, глубоко погружает его и активирует регистратор подземных толчков. Это занимает несколько секунд. Отслеживая отсчет линзой левой сетчатки, он понимает, что осталось немного.
— Ну, давай же, давай…
Уровень радиации быстро растет, грозная алая заря уже пылает на горизонте — мерцающая линия огня. Тиэль чувствует, как повышается температура, даже выключив сигналы тревоги внутри шлема, чтобы броня перестала жалобно гудеть.
— Не сейчас.
Если он найдет разрыв кабеля, то придется возвращаться. Сейчас он копать точно не сможет — засада отняла слишком много времени. Именно эта стратагема записана на его левом наплечнике. Он уже не впервые применяет ее — и явно не в последний раз.
Сейсмопосох дает отрицательный ответ.
— Да что ж такое.
Тиэль глубже ввинчивает посох и наращивает пульсацию сигнала, зная, что радиация и несколько метрических тонн земли, камня и железа заглушат любой слабый ответ.
Посох снова сигналит.
— Нет ответа… проклятье!
На поверхности Калта бурлит настоящая волна огня — некогда сияющая граница империи Ультрамара обращена в бескрайнюю пустыню. Город Нумин — пустая оболочка, населенная трупами и хищными тенями. Низин Дера Карен больше нет, их леса обратились в пепел. Наверху пылает Веридия, утратившая прежнюю красоту. Она была первой — жемчужина, обращенная в горячий уголь адского возмездия.
Эонид Тиэль был отмечен знаком осуждения, но теперь, похоже, Веридия желает снова отметить его. Она обрекла его на смерть, и краской ей служит солнечная вспышка, которая сожжет красное и голубое, так что броня его станет черной.
Тиэль бросает посох и большую часть снаряжения — и бежит.
Суженные налитые кровью глаза наблюдают за бегством Ультрамарина. Приборы, компенсирующие засветку, выкручены до отказа, но виден лишь окруженный ореолом силуэт воина, позади которого ярко пылает адское солнце. Пусть и не так ярко, чтобы глаза не могли различить, как он присаживается на корточки и активирует панель, спрятанную в грязи. Несколько секунд спустя в пустыне разверзается трещина, и песчаная волна прокатывается и исчезает в расширяющейся черной щели.
Ультрамарин не знает, что за ним ведется наблюдение; он спешит в темноту скрытого убежища, с брони его поднимаются серые струйки дыма.
Курта Седд отключает считывание визуальных данных и втягивает перископ обратно в пещеру, где он и его отряды пребывают в ожидании. Его силовой доспех скрипит на повороте — и он замечает перед собой семерых воинов-культистов. Даже в тусклом свете фосфорных ламп знаки, вырезанные на их голых предплечьях, мерцают и змеятся.
Не Освободившиеся — еще не они. Но скоро станут ими. Таков обет.
— Ну? — спрашивает один из культистов, и в старом помятом воксе его голос кажется хриплым.
Лоргар оставил этих людей умирать на Калте — верных слуг Слова, последовавших за лживым демагогом.
Седд сипит, в его голосе легко различить улыбку:
— Кровь Эреба, он наш.
Потрескивание керамита, остывающего в воздухе подземелья, нарушает тишину подземного мира, что существует теперь под поверхностью Калта. Он едва уцелел. Надписи на броне Тиэля оказались ниже красной линии, и его уровень радиации пугающе близок к допустимому максимуму.
Миновав ворота, он продолжал бежать. Вниз, в чрево земли, туда, где его ждет новый бесконечно уродливый мир. Таков теперь Калт — пещерные города, ничем не лучше могил.
Внизу туннеля Тиэль переходит на шаг и наконец останавливается. Он падает на одно колено, пытаясь отдышаться. Уже пострадавший в битве на борту «Чести Макрагга» почти два года назад, он вздрагивает при мысли об ущербе, причиненном его броне солнечной вспышкой, и представляет себе многочисленные крошечные трещины, уменьшающие ее надежность.
— Каждый раз, покидая комплекс, вы рискуете нашей тайной и безопасностью, — доносится из темноты строгий голос, прерывая размышления Тиэля.
Тиэль устало тянется к печатям, крепящим шлем к латному воротнику, отстегивает их и поднимает шлем, чтобы глотнуть свежего воздуха.
Он молод, но лицо его очерчено жесткими линиями — их сделала такими война. Пот стекает по лбу и вискам, отчего поблескивают короткие светлые волосы. Глаза у него голубые, как яркие сапфиры, и они сразу же замечают в темноте того, кто говорил.