Выбрать главу

К тридцатой сафре, пришедшейся на эпидемию холеры, Хакобо де Аргосо лишился столького, что в следующие шесть лет пуще прежнего пригибался к земле, словно пытался в бесконечных тростниковых зарослях собрать свою жизнь по крупицам.

Однажды, помогая Эфраину перетаскивать старую мебель в мастерскую плотника, Хакобо услышал новости.

— На севере рабам дали свободу, — сказал Эфраин. — Может, либертадор Абрамлинкон и нас освободит.

Эфраину было двадцать, и, подобно отцу Хосе, брату Индио, мачехе Лоле и жене Пепите, он скорее согласился бы ползать на карачках по уши в дерьме, чем дать повод дону Северо обрушить удар ужасного хлыста на свою спину. Стоит ли говорить, что слова Эфраина удивили Хакобо?

— У нас на острове есть свой либертадор, — сказал Хакобо. — Доктор Бетансес. Он здесь, а не за океаном.

— Вы говорите о человеке, имя которого называть нельзя. Я все слышала, — вклинилась Мэри.

Они с сестрой Глорией шли позади и несли корзины с манго. Левая рука Мэри, вся в шрамах от ожогов, зажила, но так и осталась согнутой в локте.

А ты не подслушивай разговоры старших! — огрызнулся Эфраин.

Мужчины остановились под деревом переложить груз с правого плеча на левое.

Когда меня только привезли на острова, ходили разговоры о первом освободителе, Симонс Боливаре, он дрался с испанцами и завоевал независимость для народа в южных с ранах. Он и сюда приплыл, хотел взять Пуэрто-Рико и освободить рабов.

— Я слыхал о нем.

— Но восстание поднять не успел, испанцы его схватили, — продолжал Хакобо.

— И эти слова тоже запрещены, — не унималась Мэри.

— Если за нами придут, — пригрозил Эфраин, — мы будем знать, кого винить.

— Она ничего такого не говорит, — вмешалась Глория, — но вам и правда лучше помолчать. Никогда не знаешь, кто может подслушивать.

Хакобо снова переместил свою ношу и затих. Что толку пересказывать эту историю — ее и так все знают. Когда в 1816 году прошел слух, будто Боливар пытается высадиться на Вьекесе, на востоке от Пуэрто-Рико, многие бросились к морю. Рабов на хлипких плотах настигли шторма, кого-то сожрали акулы, некоторые утонули, остальных подобрали и перепродали пираты.

Теперь, сорок семь лет спустя, другой либертадор, Авраам Линкольн, освободил рабов в своей стране, а мужчины и женщины, запертые в бараках и бохиос на гасиендах и фермах по всему Пуэрто-Рико, снова принялись мечтать о желанной свободе. Хакобо не кинулся бы в море на самодельном плоту на съедение акулам. В любом случае он был слишком стар и не верил, что сможет переплыть океан. Но он убежит в горы, даже если по пятам за ним будет гнаться свора собак; спрячется и поселится, коли придется, в пещере, кишащей летучими мышами. Будет сражаться на земле, которая поглотила его имя, впитала пот и кровь, забрала любимую жену и детей. Будет сражаться до смерти, потому что у него не осталось ничего, кроме того, чем он безраздельно обладал много лет назад, — свободы.

СЕГУНДО

С балкона в Эль-Дестино Ана рассматривала раскинувшиеся внизу владения так же внимательно, как изгибы и округлости своего тела. За шесть лет, прошедших с тех пор, как они перебрались на вершину холма, она досконально изучила поля, луга, дороги, тропинки, верхушки деревьев в рощах и на покрытых лесом холмах и теперь с радостью замечала, как ширится плантация, кипит работа на сахарном заводе, на границах ее земли появляются деревушки, вокруг растет город и с каждой сменой времен года все вокруг обретает новые формы и краски.

Северо перенес сюда голубятни, мастерские плотника и гончара, приказал построить новые бараки и Бохиос для стариков и инвалидов — основной рабочей силы в садах и цветниках Аны, раскинувшихся вокруг Эль-Дестино. Тропу расширили — добираться до полей гасиенды Лос-Хемелос и сахарного завода «Диана» стало легче.

Вот и сейчас Ана настроила резкость телескопа и четко разглядела Эфраина и Хакобо, карабкающихся к дому плотника, их спины согнулись под тяжестью старой мебели. Они исчезли за деревьями и показались вновь, успев переместить груз на другое плечо. Следом за мужчинами шли Глория и Мэри с корзинами. Даже отсюда Ане было видно, что Мэри трещит без умолку. За чрезмерную болтливость ее прозвали Ла Лорита — Попугайчик. Из-за шрамов ее мучили постоянные боли, и ни для кого не было секретом, что она точила зуб на Хакобо и винила его в происшедшем. Мэри исполнилось двенадцать, она работала горничной и хорошо шила. Ее сестру Глорию Паула готовила в поварихи.