Когда Прийта ушла, Юсси присел на кровать в ногах у Алмы. Ребенок запищал и замахал кулачками.
— Чего тебе, Аксели?
— Ты даже имя для него припас?
— Давно уже. Звать его Аксель Йоханнес.
Алма не возражала. Она принялась нянчить ребенка так ловко и умело, словно всю жизнь только этим и занималась. С ее бледного, усталого лица не сходила улыбка. Юсси понял, что эта улыбка относится не к нему и даже не к ребенку; казалось, она сошла в этот будничный мир откуда-то издалека, как золотой луч света, как это разлитое сияние прозрачного пасхального вечера.
Исполнение давнишней мечты осветило простое крестьянское лицо Алмы, сияло в ее карих глазах. Рассыпавшаяся коса мягко лежала на ее груди, мерно вздымавшейся под льняным полотном рубахи.
— Посмотри-ка на этот маленький кулачок!
Лицо Юсси расплылось в улыбке, смущенной и глуповатой.
IV
Следующие дни пролетели в каком-то праздничном угаре. Прийта принесла кофе. За нею и за пакетом кофе явились в Коскела женщины, желавшие посмотреть ребенка. Алма дружила с ними еще девушкой. Они входили в избу немного робко, потому что Юсси после женитьбы разлучил Алму с прежними товарками и они его побаивались. Зато Алма была им искренне рада. Наконец-то она сравнялась с другими! Теперь она могла угостить их чашкой кофе и, лежа в постели, мирно и спокойно разговаривать обо всем на свете. Женщины хвалили ее и ребенка, до небес превозносили торппу и даже для Юсси нашли доброе слово.
Юсси чувствовал себя среди них лишним, и все это бабье сборище не слишком ему нравилось. Но ради Алмы приходилось терпеть. К тому же Прийта первые дни почти не отходила от роженицы, а в ее присутствии он предпочитал помалкивать. У Прийты была своя беда. Сорванец Кустаа мог хоть кого свести с ума. Он купил ружье и теперь бредил охотой. Бросил конфирмационную школу, и пробст уже выговаривал матери, а что она могла поделать?
— Ох, с этим парнем я еще хлебну горя... И дернуло же меня спутаться с его отцом, хрычом окаянным!.. Ведь столько времени обходилась, и вот на тебе! Но он уж больно долго увивался, обхаживал да поглаживал... в конце-то концов голова и закружилась.
Через несколько дней Алма встала с постели, и Прийта перестала навещать их. Юсси тотчас же прекратил все угощения. Он восстановил прежние порядки и крепко взял хозяйство в свои руки. Гости больше не появлялись. Пакет с кофе Юсси спрятал подальше.
— Надо оставить для крестин.
Алма словно ничего не замечала. Сын был для нее важнее всех кумушек и кофе. Напевая, ходила она по дому, довольная своими новыми занятиями, а если муж ворчал, она просто не обращала на него внимания. Сын их даже сблизил. Он был новой связью между ними, мостиком, соединявшим их.
Они посоветовались, кого пригласить в кумовья. Хотели было просить пробста, но не осмелились. Наконец решили поговорить с Кививуори, хотя Алма немного побаивалась Анны.
Она такая гордая. Смотрит на нас свысока, потому как хозяйская дочь.
И все же в конце концов обратились к ним. И Анна вовсе не оказалась гордой. Она так дружески приняла их, что робость Алмы вмиг исчезла.
А когда они все вместе возвращались из пастората, Анна была молчаливой и грустной. Она не жаловалась, но Юсси с Алмой догадались, что Отто в чем-то провинился. Анна всю дорогу не разговаривала с мужем, а если и взглянет на него, то с гневом и обидой в глазах. Наверно, Отто нагрубил пробсту.
Конечно, как водится на крестинах, говорили о детях, н Анна вздохнула:
— Да. Мы им даем жизнь... Но труден их путь в царство божие!
— А нет ли туда другого пути, полегче? — задал вопрос Отто, но Анна только поджала губы, показывая, что не желает отвечать ему.
Когда кум с кумой ушли, Алма сказала:
— Видно, ей с Отто не больно-то сладко живется. А сколько разговоров было, когда они поженились! Как, мол, этой Анне достался такой красивый муж? А видно, с красотой-то с его ей не сладко.
— Чего уж. Тоже мне ангельская душа. Такие замашки не для жены торппаря... В Кививуори все было не по ней: сразу и окна принялась красить, и во дворе все перерыла не хуже курицы. Понаделала грядки да клумбы вокруг каждого камня.
— Разве это грех, если человек старается немножко прибрать да украсить кругом себя?
Алма, как видно, была на стороне кумы.
— Он такой тихий, послушный ребенок! — говорила Алма.
Отчасти это было правдой. Аксели мог часами беззвучно лежать в своей корзине, следя глазами за маленькими событиями, попадавшими в круг его зрения: то муха проползет по краю корзины, то задрожит солнечный зайчик. Зато если уж малыш поднимал крик, то орал долго и отчаянно. Ему было всего лишь несколько недель, но он уже, когда сердился, весь выгибался дугой и отчаянно брыкался, выражая этим всю глубину своего гнева. В таких случаях Юсси совсем терялся; он не знал, что делать, и кричал на сына, забывая, что это грудной ребенок: