— Пойду спрошу у Лесяков, он туда часто забегает газетки почитать с Владеком, может, там засиделся.
— Владека я видела, поехал за сеном.
— Ну, все же, может, там знают.
Голос удалялся и затих. Затарахтела на дороге подвода, закрякали утки. У Куляцев шумно ссорились. Кулявчиха выкрикивала свои обиды на невестку. На улице разговаривали мужики. Узкая полоса солнца, пробивающаяся сквозь щель, передвигалась по стене все дальше. Мать еще раз пять выходила и звала:
— Фране-ек! Фране-ек!
Он тогда съеживался и все глубже зарывался в свежее, еще не слежавшееся сено. Стискивал зубы. Ни за что он на выйдет! Они тотчас догадаются по нему, что он что-то знает, начнут расспрашивать, и он, того и гляди, проговорится.
Понемногу стало смеркаться. Мальчик погрузился в тревожную дремоту. Ему мерещились широко раскрытые красные пасти собак, лица лесников и падающее в воду нагое тело убитого. Лесник Совяк взбирался на дерево и тащил за руку его, Франека. Мальчик пронзительно вскрикнул.
— Чего орешь? Почему ты коров не пригнал, а спать завалился?
Франек безумными глазами озирался в темном сарае. Это был не Совяк, а сестра Викта.
— Слезай сейчас же! Вот мать тебе задаст!
Он едва не свалился с лестницы, все еще не совсем придя в себя.
— Вхожу я в сарай за корзиной, слушаю, слушаю, аж присела от испуга. Бормочет, стонет — я уж думала бродяга какой в сено забрался. Лезу наверх, а это Франусь! Зарылся с головой в сено, а когда я его разбудила, так заорал, говорю вам, — рассказывала Викта матери.
Стоковская сурово взглянула на сына.
— Звала, звала тебя, а ты что? Ночь для спанья есть, — начала было она резко, но тотчас осеклась. — Да что с тобой? Захворал?
Франек неуверенными шагами подошел к постели, тяжело сел и вдруг разразился слезами. Он плакал громко, неудержимо, на душе у него становилось все горше, ручьи слез текли по грязному лицу.
— Что это с тобой? Обидел тебя кто?
— Н-нет… Так меня трясет, и то холодно, то жарко, то холодно…
— Это ты на рыбной ловле вчера простыл. Викта, поставь ему там в горшочке, знаешь, в голубом, молока согреть! Выпей и усни, оно к утру и пройдет.
Стуча зубами о край жестяной кружки, Франек проглотил несколько глотков горячей жидкости, но она как-то не шла ему в горло.
— Пей, пей! Согреешься!
— Липового цвету заварить бы.
— Проспится, оно и пройдет у него. С лица-то какой красный!
Франек отставил кружку, торопливо завернулся в одеяло и повернулся лицом к стене. Уснуть он не мог, но упорно притворялся спящим и не шевельнулся даже, когда пришел отец. Теперь, когда он уже сказал Зелинской, что не видел Стефана, самое трудное было позади. Теперь он уж знал, что никому не удастся добиться от него правды. Но безопаснее все же было притворяться спящим, больным, ни с кем не разговаривать. А вдруг отец о чем-нибудь догадается?
Он содрогнулся, ему снова почудились разинутые пасти собак. И так он вздрагивал всю ночь.
Зелинская тоже спала тревожно. Она не понимала, что могло случиться. Стефан, с тех пор как вернулся с военной службы, охотнее всего сидел дома и никуда не бегал, разве к Лесякам. А у Лесяков его с утра не видели.
— Где-нибудь засиделся. Может, на вечеринку куда пошли. К утру вернется, — тягучим и тревожным голосом убеждал жену старый Зелинский. Она старалась верить, хотя все это вовсе не казалось ей убедительным.
Но Стефан не явился и утром. Никто и нигде его не видел. У Зелинской все из рук валилось.
— Стася, сбегай-ка посмотри, не видать его на дороге?
— Нет.
— Зося, присмотри за цыплятами. Вон лесник идет, я выбегу, спрошу его.
С двустволкой за спиной шел по деревне Валер. Она остановила его.
— Господин Валер, не видели вы где моего Стефана? Со вчерашнего дня пария дома нет… Ушел куда-то…
— Ушел, так и придет. Я не видел, — сухо ответил лесник и оглянулся на собаку, которая живо заинтересовалась гусями кузнечихи.
— Рекс, сюда! Куда понесся?
Женщина со вздохом повернула к дому. В полдень она не выдержала и кинулась к старосте.
— Нет и нет, и никто его не видел!
— Не иголка, найдется. Не ребенок ведь…
Губы ее дрогнули.
— Для меня он ребенок…
— Да что вы плачете, пани Зелинская? Может, дела какие у парня, загулял где-нибудь, не пропадают же люди! Диких зверей у нас тут нет, чтобы съесть его! А напасть на него тоже никто не нападет. Зачем? Шапку у него отнять или портки?
Она ушла, немного успокоенная, но к вечеру в ней снова стал нарастать страх, охватывая все ее существо. Руки дрожали, странная слабость распространялась по телу откуда-то изнутри, больная голова гудела.