На большом кожаном диване сидел известный журналист, тот самый, чье лицо уже давно примелькалось на телевизионных экранах. Журналист был талантливым человеком и умелым организатором, он постепенно сделал свои программы самыми дорогими шоу на телевидении. Возглавлял он как раз тот канал, на котором и должна была состояться будущая карьера Павла Капустина.
Увидев Капустина, он отвернулся и продолжал о чем-то весело говорить с миловидной блондинкой, сидевшей рядом с ним. Оба натянуто улыбались, блондинка благосклонно кивала головой. Павел негромко кашлянул. Оба собеседника скользнули по его лицу абсолютно равнодушными глазами и продолжали свою беседу. Это было немного обидно, и он покашлял сильнее. Собеседники не могли не видеть его. Но оба предпочитали делать вид, что не замечают новичка. При этом они разговаривали преувеличенно громко и весело, словно актеры на спектакле, четко выговаривающие слова, чтобы они были слышны и зрителям, сидящим на галерке.
— Простите, — наконец громко сказал Павел, и в этот момент журналист взмахнул рукой.
— Ну сколько можно! — закричал он, глядя на новичка. — Опять какой-то идиот сорвал передачу.
Только теперь Павел с ужасом заметил в углу телекамеру, стоявших за ней операторов и наконец понял, почему здесь был установлен такой сильный свет, высвечивающий диван с обоими собеседниками.
— Извините, — пробормотал он, делая шаг назад.
— Извини, Света, — покачал головой журналист, — опять сорвали. Начнем заново. Ты немного отдохни. — Он поднялся с дивана, прошел за перегородку к большому столу. Взглянув на Павла, он недовольно покачал головой.
— Из финансового опять за отчетом пришли?
— Нет, — испуганно ответил Павел, — я к вам.
— По какому вопросу? — нахмурился журналист.
— Вот тут у меня направление. Я Павел Капустин, меня прислали к вам, — сказал он, протягивая лист бумаги своему именитому собеседнику. Тот взял бумагу, нахмурился, потом улыбнулся. Он был высокого роста, красивый, ладно скроенный. Такие открытые лица обычно нравятся женщинам и вызывают симпатию у мужчин. Его имя гремело не только в Москве, а лицо было родным и знакомым миллионам людей, живущих на всем пространстве бывшей огромной страны, куда транслировались передачи их канала. Журналиста звали Алексей Миронов, и был он известен всем, как Леша Миронов, хотя ему было уже почти сорок лет.
— Чего же ты не сказал, что новичок? — улыбнулся Миронов. — Я когда впервые на телевидение попал, вообще как очумелый ходил две недели.
— Я не видел, что у вас идет съемка, — пробормотал Капустин.
— Внимательнее нужно быть. В армии был?
— Да, два года, как положено. В Афганистане служил.
— Чего же тебя там внимательности не научили? — засмеялся Миронов. — Сколько тебе лет?
— Двадцать семь.
— Солидно. А где работал до телевидения?
— Где придется, — пожал плечами Капустин, — вообще-то я работал оператором на киностудии. Но там уже два года ничего не снимают. Вот я и решил к вам податься.
— Правильно решил. Кино они еще сто лет там снимать не будут, а у нас здесь живая работа. Подожди, подожди, — вдруг вспомнил Миронов, — документальный фильм о штурме Грозного с Арпухиным ты делал?
— Ну я, — кивнул Капустин.
— Классная работа, — уважительно сказал Миронов. — Ты ведь свой фильм под пулями снимал. Очень классная. Так ты и есть тот самый Павел Капустин? Ну, брат, ты же человек опытный, две войны прошел, а здесь съемки не заметил. Ладно, ничего страшного. Тебя Арпухин очень хвалил, вот мы и решили тебя попробовать.
Капустин молчал.
— Давай, я подпишу твои бумажки, и иди в отдел кадров оформляйся, — решительно сказал Миронов. — Такие операторы, как ты, нам очень нужны.
Он размашисто подписал бумагу, протянул ее новичку. Капустин взял бумагу и уже собрался выйти, как Миронов окликнул его:
— Павел, за «идиота» я извиняюсь. Я ведь не знал, что ты новичок.
— Ничего, — пробормотал Капустин, — я просто ошибся.
Он вышел из комнаты, столкнувшись в дверях с невысоким человеком неопределенной внешности и возраста.
— Зарезали! — закричал человечек истошным голосом. — Без ножа зарезали! — Павел уже закрывал дверь, когда услышал строгий голос Миронова:
— Опять не получилось?
— Переставляют программы, — ответил ворвавшийся в комнату. — Я ведь говорю, что зарезали. Они всегда… — Дальше Павел уже не слышал. Он привык к хаосу съемочного процесса и сумбуру во время работы. Но, похоже, на телевидении все это усиливалось стократно и было неотъемлемой частью самого процесса творчества.