Тут ко мне подкрался Осман и заговорщически прошептал:
— Увидишь, я выиграю в лотерею!
— Проваливай, чертов муфтий, — прошипел я.
Затем я расплатился и пошел домой.
Свернув на нашу улицу, носящую красивое название Мариенкефервег[3], я увидел Франка у дома старухи Пфайфер: он сидел на тротуаре, прислонившись к фонарному столбу. Когда я подошел к Франку, он уставился на меня снизу осоловелым взглядом и, тяжело ворочая языком, спросил:
— Шпионишь за мной?
— Ступай домой, я провожу тебя.
— Чего я там не видал, жена — и ни одного ребенка. А мой отец уже три года дожидается смерти. Но Габи вбила себе в башку, что он должен жить вечно, чтобы она могла за ним ухаживать. Ну и люди, Лотар, разве это люди...
Я сел рядом, прислонившись к ограде палисадника. Я не сомневался, что Пфайферша торчит в окне и подслушивает. Старуха не спала никогда.
— А почему бы Габи и не быть вечной сиделкой у твоего отца, при той пенсии, что он получает? Я бы тоже за своим ухаживал, и на работу ходить не надо было бы.
— Завидно, да?! Завидно?! — заорал Франк.
Он вскочил и пнул меня в ботинок. Я тоже поднялся, держась за фонарный столб. Меня тошнило.
— Что, не правда?! — опять заорал Франк. — Завидуешь...
У меня язык еле ворочался, и я лишь возразил:
— Скажешь, не так?.. Отец твой получает больше тыщи, а жрет от силы на тридцатку в месяц... Что, не правда?..
— Зато кашляет в день тыщу раз. Попробуй-ка сам покашляй... Позавидовал...
Франк поплелся домой. Он жил в сотне метров отсюда.
Я направился к своему дому, на другую сторону улицы. Надоело слушать хихиканье Пфайферши.
Хелен уже лежала в постели и читала какой-то толстый роман. У нее на тумбочке всегда была кипа книг, без книжки она не засыпала.
— Напился? — спросила она.
Я повернулся и пошел вниз, на кухню. Усевшись в углу за стол, я взял с полки шариковую ручку, листок бумаги и начал вычислять: отцу Франка должны платить по марке каждый раз, как он кашлянет; в день он может кашлянуть тысячу раз, за месяц — умножаем на тридцать. Выходит, что ему недоплачивают. Чепуха, тысячу раз в день он не кашлянет, самое большее двести — триста. Тридцать пять лет подряд он за гроши ежедневно и ежечасно вдыхал породную пыль на восьмисотметровой глубине под землей, пока его легкие не забетонировались. Вот так людей постепенно доводят до смерти, а перед концом дают пенсию и в утешение говорят: он умер от профессионального заболевания. Брат Франка не пожелал взять отца к себе, опасаясь, что его трое детей через кашель заразятся от деда чахоткой, а потом позавидовал, что отцовская пенсия досталась Франку. Но Франку не хотелось, чтобы его в чем-нибудь упрекали. В тот же день, когда он забрал к себе отца, он открыл в сберегательной кассе счет, на который поступала отцовская пенсия. Брат Франка ничего не знал об этом счете.
Кухонные часы тикали громко и раздражали.
Вошла дочь — она еще не ложилась, — достала из холодильника бутылку пива и открыла ее.
— Пей, отец, только смотри не захлебнись, — сказала она смеясь. Ее смех выводил меня из терпения.
Клаудия уселась напротив, купальный халат ее распахнулся сверху, чуть приоткрыв белые груди. Я сидел и не верил своим глазам, что это моя дочь.
— Франк получил работу шофера в экспедиционной фирме. А почему у меня нет работы, Клаудия?.. Что я — дурак?.. Лентяй?..
— Я ведь тебе уже говорила, отец: за то, что ты оказался на улице, благодари свою партию...
— Она больше не моя партия, она меня выбросила... И хватит долбить одно и то же, легче от этого не станет.
— Конечно, «социки» выбрасывают каждого, у кого в голове есть хоть капелька ума... твои «социки»...
— Оставь в покое моих «социков»... За дом еще пятьдесят тысяч долгу, как разделаемся, не знаю... сколько я еще буду без... а на жалованье твоей матери... не знаю... До чего же все осточертело.
— Я вам сколько раз говорила, что мне дом не нужен, я не хочу жить привязанной к одному месту. Но вы с матерью вцепились в дом, будто вся жизнь от него зависит. Так будьте хоть честны: дом вы строили не для меня, а для себя.
— В восемнадцать лет все так рассуждают. А в тридцать будешь бога благодарить, что у тебя есть такая гарантия, как дом. И что значит, мы строили для себя? Ведь одно не исключает другого...
— Не беспокойся, отец, мать хорошо зарабатывает, государственных служащих увольнять нельзя, и государство не обанкротится, как твоя строительная фирма. Все отрегулировано в этой стране, все отлажено наилучшим образом.
Ее ирония на меня сейчас не действовала, как прежде, когда я иной раз рявкал на дочь.