Дверца открылась, и я, готовый к худшему, вздрогнул.
— Спокойно! — бросила Марта, садясь за руль.
Она положила мне на колени толстый коричневый конверт, заклеенный скотчем.
— Почему ты там так долго торчала?
— Знаешь, ты похож на беглого каторжника. Осторожней, в банке полно легавых в штатском.
— Что!
— Поцелуй меня.
— Марта, может, сейчас не время…
— Поцелуй, из банка выходят два легавых.
Я наклонился к ней, и мои горячие из-за температуры губы приникли к ее губам, теплым, мягким. У меня было ощущение, будто меня ударило током, и неодолимая электризующая волна желания рванулась в низ живота. Но Марта уже тронулась с места, медленно отъезжая от тротуара.
— Я немножко подождала, чтобы убедиться, что легавые здесь не из-за Ланцманна, и только после этого спустилась в отделение сейфов. Я боялась, что этот мерзавец мог подстроить нам западню.
— Я тоже об этом подумал.
— Но на самом деле они тут из-за тебя, милый.
Я молча понаслаждался словом «милый» и только после этого удивился:
— Из-за меня? Они что, разнюхали что-нибудь?
— Думаю, они надеются сцапать тебя, если ты придешь взять или положить деньги. Это все, что они могут сделать. Директор банка скорей позволит разрезать себя на куски, чем выдаст тайну вкладов.
— В любом случае они не знают, кто я на самом деле.
Марта профессионально срезала трудный поворот и только после этого бросила:
— Не они одни, я тоже.
— Что ты хочешь сказать?
— Просто хочу узнать: кто ты в действительности?
— Марта, не надо так! Я — это я, Жорж Лион.
— Откуда у тебя фамилия Лион?
— Я уже тебе говорил, от одного янки, которого заклеила мать и которому очень хотелось усыновить меня. Он с ума сходил от нее.
— А тебе не кажется, что это не свойственно людям, с которыми обычно имела дело твоя мать?
— Но это все, что я знаю. Может, он был святой, который старался обеспечить себе место в раю.
Лион… Я попытался представить его себе, но мне тогда было года три, и у меня сохранилось только смутное воспоминание о высоком бородаче в военной форме, от которого приятно пахло жевательной резинкой.
Этакий добрый великан, с улыбкой склонившийся надо мной. Но что мне до этого Лиона, о котором я не знал ничего, даже имени? Я горел желанием вскрыть конверт. Марта, похоже, догадалась и с улыбкой покачала головой:
— Подождем, пока будем в безопасности.
— Поверни налево.
— Зачем?
— Едем к твоей матери, там безопасно.
Она чуть покраснела, когда я упомянул ее мать, и свернула.
Минут двадцать мы молча ехали под проливным дождем. Дворники отплясывали свой механический балет, а конверт, лежащий у меня на коленях, казался мне живым и тяжелым, как небольшой зверек.
И вот показался дом «матери» Марты. Марта мягко притормозила и поставила машину под прикрытие деревьев. Мы вылезли под дождь и побежали к дому. Я глянул на стену: рабочая у меня была всего одна рука.
— Я не смогу забраться.
— Стой здесь, я тебе открою.
Я спрятался под выступом крыши, пряча конверт на груди под пальто.
Через несколько минут задняя дверь за спиной у меня открылась. Появилась Марта в мокром платье, облепившем ее, о Боже, такое желанное тело… Чтобы забраться на второй этаж, ей пришлось подобрать платье, открыв обтянутые шелком бедра. Я стоял под дождем, как дурак, и смотрел на нее, не чувствуя, что вода затекает мне за шиворот. Марта с насмешливой улыбкой поинтересовалась:
— Что-нибудь не так, сударь?
Я откашлялся, чтобы прочистить горло, и пробормотал:
— Извини, я задумался…
В доме было холодно и мрачно. Барабанил дождь. Мокрые следы Марты отпечатались на слое пыли. Поднимаясь на второй этаж, я поинтересовался, какие узы связывали ее с Жанной Мозер. Она сказала, что та в юности, во время войны, была связной в английской разведке и с радостью согласилась сыграть роль ее матери. Уволенная со службы после окончания военных действий, она сорок лет томилась от скуки.
В комнате все было так, как я оставил. Первым делом я глотнул молока, а потом набросился на шоколад и бисквиты, Марта от них отказалась. Она села на кровать и протянула руку:
— Дай мне конверт.
Я было заколебался, но отдал его. Она сорвала клейкую ленту и извлекла пачку машинописных страниц. Я сел рядом с Мартой, стараясь не прикасаться к ней. Я не хотел своим телом чувствовать ее тело.
У этой рукописи было название, напечатанное большими буквами, а ниже подзаголовок:
ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Г. ф. К.
Отчет об основных беседах
В общем, это смахивало на повесть, и каждый новый визит представлял собой как бы отдельную главу. А страниц в этой повести было до черта… Я закурил сигарету, которая показалась мне горькой, откинулся на кровати на спину и стал слушать, как Марта читает.