Были в казарме и те, кто не понимал, о чем речь: больно много длинных чудных слов.
– Все повторится, как встарь, когда восстали князья кимров, Кадваллон Долгорукий и сын его Мэлгвин Гвинедд, и другой Кадваллон, правнук первого, и воевали с жестокими выродками, коими командовал боров с отвратительным именем Этельфрид, король англов в Нортумбрии, пока из-за жестокого предательства не потеряли валлийцы Стратклайд и всю Северную Британию и не были смяты в бесславной мясорубке при Честере.
В ответ рядовой Эванс 12-й кричал из другого угла, что все это замшелый национализм, что настоящая борьба есть борьба рабочих с капиталистами и что эта война приведет к неслыханному промышленному упадку, который породит революцию. А другой социалист, из третьего угла, утверждал, что рабочие вообще не должны участвовать в такой войне, ибо капиталисты, пока одни рабочие убивают других, жиреют на продаже оружия. Сам он в армию ни за что бы не пошел, но решил встать в ряды воюющего пролетариата, чтобы проповедовать новое Евангелие. Затем всю эту свару – перебранку двух революционеров, перекрываемую басом пророка Славного дня Уэльса, – заглушила политически незрелая частушка:
Паровоз системы БейлиЕздить может еле-еле.Эй, тяни его, мурло,До вокзала в Нантигло.Отяжелевший от пива капрал, за полночь вернувшийся из офицерской столовой, орал из-за перегородки в конце казармы на своем ирландско-ливерпульском:
– А ну заткнись, брюквоеды хреновы!
После этого наступала тишина, нарушаемая приглушенным ворчанием в адрес проклятого капрала, ворчание переходило в храп и стоны, храп и стоны прерывал бодрый победный звук по трубе ложимся, по трубе встаем – и так, пока не сложим головы на полях Европы, братцы.
По окончании строевой подготовки рядовой Джонс был направлен в первый батальон королевского Гвентского полка, но перед этим получил увольнительную. Жена встретила его на пороге словами:
– Bore da. Dewch i mewn.[12]
Он догадался, что это не русский.
– Детка, что за черт?…
– Миссис Джонс номер семь – моя athrawes.[13]
– Боже милосердный.
– А ты поправился, nghariad.[14]
– Каша, баланда, картошка и пиво. Так ты, выходит, ученая теперь?
– Книги читаю. Дошла до второй буквы. «Бенди-го – прозвище британского кулачного бойца Уильяма Томпсона. Также город в провинции Виктория в Австралии. В тысяча восемьсот пятьдесят первом там были обнаружены золотые россыпи, открытие, приведшее к золотой лихорадке». Ездила в Кардифф. Там есть русская церковь. Священника зовут отец Кирилл. Он продал мне англо-русский словарь. С ним я совершенствую и свой русский. А теперь мы идем в постель.
Они пошли в постель. Потом она, напевая что-то по-русски, приготовила настоящий английский завтрак: яичницу с беконом, гренки с маслом, сливовый пудинг и чай. Самоваром, привезенным из Бруклина, она больше не пользовалась. Виновато-довольный, всласть натешившийся с женой гвентский пехотинец ждал, пока заварится чай. На маленьком журнальном столике он заметил первый том энциклопедии Келли, раскрытый на статье «Бенедиктинцы» – черт его знает, кто такие. Он вспомнил «Бенедиктин» – так назывался ликер в офицерской столовой, бутылки из-под которого ему дважды выпала высокая честь убирать после попоек, ну и грязища там была. Из праздного любопытства он прочел из середины:
«…в Субиако св. Бенедикт (480–547) основал не менее двенадцати монастырей. Устав написан Бенедиктом в Монте-Кассино, где находится главная ложа ордена. Незадолго до смерти его посетил король остготов Тотила, которого Бенедикт обратил в христианство. Распространенная версия о том, что бенедиктинцы обязаны своим проникновением в Англию миссии Блаженного Августина, опровергнута найденной в 1889 году рукописью, автором которой считается монах Родериго. В настоящее время манускрипт находится в частной коллекции. Этот документ сообщает об эвакуации бенедиктинцев из Западной Англии в 577 году, вскоре после битвы при Деораме, и возобновившемся наступлении саксов на запад. На хранение монахам были отданы сокровища британской короны. Согласно Родериго, они благополучно прибыли в Италию в Монте-Кассино. Никаких следов этих сокровищ не обнаружено…»
И вот чай наконец был готов… К концу своей побывки, несмотря на обильный стол, Дэвид немного похудел и расчувствовался. Людмила проводила его до станции и со слезами посадила на поезд. Она жалела себя, несчастную русскую сиротинушку, одну-одинешеньку на чужбине, даже дружба с русским попом в Кардиффе из маленького православного прихода неподалеку от порта не приносила утешения. В русских газетах, которые получал батюшка, она читала о зверствах германцев в России. Теперь она боялась ехать в Петербург и хотела только одного – всегда быть с мужем. Весь атеизм, внушенный ей отцом, улетучился, особенно при воспоминаниях о покойном, который был далек от праведности, и теперь она молила русского Бога об окончании войны и о возвращении мужа, целого и невредимого, годного к любовным утехам. На что рядовой Джонс 86-й коротко ответил бы: аминь.