Лизавета не сомневалась, что знает. Но сказать об этом Добрыне не могла, иначе бы пришлось объясняться.
— Не уверена. Я вообще не понимаю, как тут оказалась.
Последнее было правдой и, возможно, Добрыня это почувствовал. По крайней мере, именно после этих слов он поглядел на Лизавету особо сочувственно:
— Ох, девка… Ладно, давай тогда так сделаем: ты у нас на эти три, а лучше на четыре денька останешься. Поживёшь, батьку своего подождёшь. Приедет — хорошо, порадуемся. Не приедет — мы тебя в город к нему и мамке отправим. Лошади у нас есть, кучера тоже отыщем: глядишь, ямщик стороной проезжать будет. Что думаешь?
Мысль была хорошая, о чём Лизавета тут же и заявила. Добрыня довольно улыбнулся, потёр седую бороду.
— Ну, вот и хорошо. Ты-то доволен?
— Доволен, — согласился Лад, до сих пор молчаливо следивший за их беседой. И тут же расплылся в хитрой улыбке: — Я это предложить и хотел, чего мне огорчаться?
Было очевидно, что Лад беззастенчиво врал. Он быстро увернулся от подзатыльника, который чуть не отвесил ему Добрыня, и на всякий случай отбежал на середину зала — гоняться за ним по комнате хозяину явно было не с руки. Так и случилось: Добрыня что-то проворчал да вернулся к напиткам.
— Эй, Лиза! — кликнул Лад, и Лизавета поморщилась: так её никто не называл. — Я тогда завтра с обеда загляну, посмотрю, как ты тут. Проверю, как бы этот старикан тебе самую плохую комнату не дал.
— А чего ж ты завтра проверять собрался?! — вскинулся Добрыня. — Ты сегодня проверь. Вот подойди поближе, я тебе всё покажу!
Что именно Добрыня собрался показать Ладу, угадывалось по грозным ноткам в его зычном голосе. Лад благоразумно подходить не стал, махнул Лизавете издалека — и был таков. Ей же осталось глупо пялиться на закрывшуюся дверь и гадать, что будет дальше.
Гадать долго не пришлось. Добрыня медленно вышел из-за стойки и, жестом позвав Лизавету, потопал к дальнему концу зала. Там был проход в узкий, тёмный коридор, усеянный одинаковыми дверями. Они прошли мимо одной, второй, третьей, четвёртой — Лизавете начало казаться, что коридор будет бесконечным — и, наконец, остановились. Добрыня достал из кармана фартука массивную связку ключей, отцепил один и протянул ей:
— Вот, твоя комната будет. Не хоромы, конечно, но уж что есть.
— Я уверена, она замечательная, — улыбнулась Лизавета. — Спасибо.
Она действительно была благодарна: за крышу над головой, за радушный приём, за добрые слова о её отце, которого она любила, несмотря на случившееся. Здесь, в этом неуютном коридоре, стоя рядом с возвышающимся над ней Добрыней, Лизавета и впрямь поверила, что всё может закончиться хорошо.
Добрыня мягко улыбнулся:
— Да не за что. Ты, как обустроишься, приходи. Накормим ещё.
Лизавета проводила взглядом грузную фигуру и лишь затем вставила ключ в замочную скважину. Повернулся он легко, с громким щелчком: пускай двор и выглядел небогато, но за порядком тут явно следили. Лизавета улыбнулась, представив, как Добрыня по утрам смазывает петли, подметает полы и смахивает пыль, и сильнее толкнула дверь.
Как она и предчувствовала, комната была обставлена бедно. У одной стены — односпальная кровать, у другой — небольшой, чуть облупившийся шкаф. Был ещё стол, на котором кто-то предусмотрительно оставил чернильницу, заточенное перо и пару листов бумаги. Правда, чернила в баночке давно и безнадёжно засохли.
Оставшись одна, Лизавета тяжело опустилась на кровать. Та сильно прогнулась под её весом, но, к чести Добрыни, не скрипнула. Лизавета прикрыла глаза. Спать не хотелось — ещё бы, она едва встала! — но хотелось погрузиться в себя, понять, что с ней происходит. Стоило смежить веки, и перед ними замелькали образы последних часов: испуганный окрик отца, улыбчивый Лад, хмурая Ольга, суровый только на вид Добрыня — и водяной. Конечно, нечисти Лизавета не встречала, но в воображении живо явился толстый старикан с длинной бородой, круглым носом и пронизывающим взглядом неприятных, маленьких глаз. И как отец мог её такому отдать?
05
— А я гадал, когда же ты выйдешь! — махнул рукой Добрыня, когда Лизавета спустя лишь пару минут вновь показалась в обеденной зале.
Звучный голос его вновь привлёк к ней избыточное внимание. Проходя между столиками, она почти физически ощущала изучающие взгляды местных. Один мужичок — Лизавета не видела его лица, только изношенные сапоги да мятую рубаху — смотрел ей вслед, до тех самых пор пока она не подошла к Добрыне.
Только рядом с ним Лизавета чувствовала себя спокойно. Добрыня знал её отца и в чём-то даже был на него похож: такой же высокий, широкоплечий, могучий, но вместе с тем отзывчивый и добрый. От него веяло спокойствием, и это чувство словно распространилось на Лизавету.