Она попросила у Добрыни холодной воды: жара на постоялом дворе царила невыносимая.
— Да, душновато тут у нас, — Добрыня поправил ворот рубахи. — Ты б сходила на улицу: там всяко посвежее будет, легче задышится.
Он был прав, однако правота эта Лизавету не убедила. Она понимала, что снаружи останется совсем одна в чужом месте, в окружении незнакомых людей. Даже одетая в простой сарафан она выделялась на их фоне осанкой, манерой себя держать. Лизавета видела это в случайно перехваченных взглядах.
— Можно мне просто ещё воды?
Добрыня, пожав плечами, заново наполнил стакан. Однако вода лишь утоляла жажду, но не остужала. Лизавета почувствовала, как по спине стекает капелька пота, и обречённо вздохнула.
— Хотя, пожалуй, вы правы. Пойду подышу.
К чести Добрыни, он не стал усмехаться — мол, я же говорил. Просто кивнул и продолжил протирать стаканы, ровной шеренгой расставленные перед ним.
Снаружи, несмотря на высоко стоявшее солнце, и впрямь стало легче. Палило нещадно, но спасали порывы ветра — лёгкого и прохладного. Остановившись на крыльце трактира, Лизавета с удовольствием вдохнула полной грудью… и поперхнулась от неожиданности.
— Эй, красавица! — окликнул её незнакомый мужчина.
Она попыталась притвориться, что не понимает, к ней ли он обращается. Деланно заозиралась по сторонам, отступила в тень.
— Да куда ж ты, давай потолкуем!
— Нет, спасибо, — голос подвёл: слова эти Лизавета почти просипела.
— Вежливая какая — прямо видно, шо городская. Расскажи-к, как там в городе живётся? Правда терема богатые, каменные?
Он подошёл ближе, встал у самого крыльца. Теперь мужчину и Лизавету отделяла лишь пара шагов, и до неё долетел запах хмеля. Сердце забилось быстрее: пьяницы всегда пугали девушку — казалось, в своём забытьи они способны на что угодно.
— Ага, каменные, — пробормотала она, рукой нащупывая дверь в трактир.
— Э, ты куда собралась! — попытка побега не осталась незамеченной.
Обиженный, мужчина шагнул на крыльцо. Лизавета внутренне сжалась, борясь с желанием зажмуриться. Вдруг показалось, что незнакомец сейчас с невиданной прытью подскочит к ней, схватит запястье, отрежет путь к отступлению. Краски мигом схлынули с лица, мурашки пробежали по телу.
— Эй, милсдарь!
Пропойца даже не сразу понял, что обращаются-то к нему.
— Мужик, я тебя спрашиваю!
Лизавета и её преследователь повернули головы одновременно.
На дороге стоял мужчина, явно не местный: выдавал узелок за спиной. Выглядел он при этом пускай и бедно, но опрятно — и точно был трезвым, что Лизавету изрядно успокоило.
— Это постоялый двор?
— Это, — пропойца, помедлив, кивнул.
— Ага, благодарствую.
Путешественник поправил мешок на плече и двинулся вверх по ступенькам. Походя, оттеснил нетрезвого мужичка в сторону, кивнул Лизавете — она нерешительно улыбнулась в ответ.
Но улыбка быстро сползла с лица, когда мужчина так же, проходя, шлёпнул её пониже спины, будто какую-то крестьянку. Щёки Лизаветы мгновенно вспыхнули, жар прилил к телу. Она понимала, что нужно развернуться и осадить наглеца, но с мгновение не могла пошевелить и пальцем — и этого хватило чтобы он, ухмыльнувшись, переступил порог. Лизавета снова осталась с пьяницей наедине.
Она слышала — тот пытался что-то сказать. Но, видит Бог, у неё не было сил слушать. Ведомая неуместным, но всё же накатившим стыдом, Лизавета подхватила юбки и быстро, как могла, кинулась вниз по лестнице. Пропойца не успел её остановить — Лизавета пронеслась мимо, лишь задев ненароком его плечо.
— Извините! — пискнула она, не обернувшись, и продолжила бежать дальше: через деревню, на лесную тропку, в тень редких деревьев.
Ей хотелось побыть одной, оказаться вдали от слишком пристальных взглядов. Лучше всего, конечно же, дома, в своей уютной спаленке на втором этаже, но за неимением большего хватило и просеки, успокаивающей и пустынной, если не считать щебечущих в кронах деревьев птиц.
Только здесь Лизавета перевела дух. Осторожно выглянула из-за укрывшего её дерева, чтобы убедиться: никто и не подумал за ней погнаться. Деревня продолжала жить своей жизнью, не заметив ни появления, ни побега потерянной городской девчонки.
И всё же для Лизаветы деревушка отныне изменилась. Она и прежде казалась неприятной: грязной, неухоженной по сравнению с тем, где привыкла жить купеческая дочка. Но теперь она также знала, что в границах этого поселения не стоит ждать привычной вежливости, галантности. Да, любой мужчина мог оказаться таким добряком, как Добрыня. Но мог и распустить руки, как этот…