— Все! Просто зависит не от суммы, — хмыкнул он надменно. — А от цены, которую предложить. От цены, которую придётся заплатить.
— У-у-у, — кивнул я понимающе. — А вроде умный вы человек. Правильные слова говорите. А поступаете глупо. Вместо того, чтобы уладить всё мирно, пошли войной. Вместо того, чтобы со мной подружиться, пытаетесь меня шантажировать, угрожать, давить, — я паскудно скривился. — Это же ну просто зашквар для такого серьёзного уважаемого человека. Прямо приговор. Для вас, Ваше Сиятельство. Нельзя так отчаянно демонстрировать своё бессилие. Враги не дремлют. А их у вас, уверен, не меньше, чем у меня, с таким талантом вести переговоры.
Он дёрнулся, словно хотел меня ударить. Но я только скосил глаза на красную кнопку вызова охраны в стене, и не шелохнулся. Мысленно поставил себе пару плюсиков: один, за то, что был прав — дядя уязвим и сильно в отчаянии (разобраться бы ещё из-за чего), а второй за то, что я и при плохой игре ещё держал хорошую мину. Давил, потому что умел вести эти гнилые базары, а ещё знал: я нужен ему живым. Очень нужен.
На сегодня разговор был окончен. Меня увели. И этот раунд я, наверное, даже выиграл. Графу будет о чём подумать.
Если бы только граф Шувалов был единственной моей проблемой.
Но проблемы росли как снежный ком.
— Здорово были! — прозвучал после грохота засовов хрипловатый голос.
Я поднял глаза. Да твою же мать!
Человек, что поклялся меня убить, почти осуществил свой план две недели назад, поскрёб бритую щёку, избавленную от густой рыжей бороды, и бросил сумку у соседней койки.
Я бы сказал: бросил баул. Но как мне уже объяснили в этой светлой хате, баул — это не клетчатая клеёнчатая сумка, как считают «на воле», в тюрьме слова имеют другой, совсем другой смысл: баул — это материальное положение сидельца, помощь с воли.
В общем, Катькин отец молча бросил своё шмутьё, словно мы и не были никогда знакомы, и только перед отбоем, тихо, так чтобы слышал я один, сказал единственную фразу:
— Не советую тебе спать.
Глава 10. Евгения
Если бы кто-то сказал, что я буду обсуждать поездку в тюрьму с сестрой, я бы не поверила.
Если бы кто-то в принципе сказал, что я буду обсуждать такие вещи, как адвокат, дело, срок, передача, тюрьма, досмотр и это станет моей действительностью, я бы уже покрутила у виска. А если бы добавил «с сестрой» — точно попал бы в круг сумасшедших, из тех, что пророчат на папертях, сотрясая мощами: от тюрьмы и от сумы не зарекайся!
Но теперь это была моя действительность.
Больная, проплакавшая всю ночь, я уснула только к утру, проспала до обеда и встала разбитой. Обложившись учебниками, села в гостиной позаниматься. Но сегодня была суббота, а значит, учёба могла подождать: в голову всё равно ничего не лезло, кроме вчерашней поездки к Сергею. И не чувствовала я ничего…
Кроме бессилия и тошноты, что стояли в горле комом.
Кроме невозможности избавиться, выплеснуть из себя эти кислые запахи тюремной кухни, смешанные с удушливым «благоуханием» свежей краски, немытых тел, едкого табака. Тошнотворное ощущение скверных условий, несвободы, унижения, безысходности, бесправности, страха. Узко. Душно. Темно. В тюрьме. В душе.
Я хотела бы остаться там, с мужем. Но словно принесла тюрьму с собой.
Помня данное Михаилу обещание, я только что спросила Сашку не хочет ли она встретиться с мужем. Она изогнула бровь, подняв на меня взгляд от томика ещё хрустящей клеем, пахнущей типографской краской книги и презрительно хмыкнула.
Приняв это за ответ, я не стала настаивать: Михаил верит, что Сашка к нему вернётся. И не факт, что она так не сделает: ей нравилось сворачивать ему кровь, ему — мучиться и прощать. Возможно, своим решением уйти она просто подтолкнёт его к более решительным действиям, и повод есть — она ждёт ребёнка.
Он поможет выйти Сергею и всё наладится, вздохнула я горько, но с надеждой. Если денег в ближайшие дни не найдём — пойду к отцу. Я сделаю что угодно, если это поможет Сергею выйти. Даже Сашку верну мужу.
Я скользнула я по сестре взглядом и снова погрузилась в свои безрадостные мысли.
— Это так унизительно, — глядя в стену, в пустоту, в никуда, я крутила в руках карандаш. — Представляешь, там раздевают догола и заставляют приседать.