— Ты – сука, как и твой муженек, — говорю себе под нос, обращаясь к Анжелике. — Деньги, власть вы предпочтете всему. Пойдете на убийство ради своих интересов.
Сердце рыдает в грудной клетке.
Пальцы сжимаются в кулаки.
Я снова останавливаю себя от того, чтобы не подойти к двери, за которой изводится от неизвестности Белоснежка.
Стягиваю футболку, чтобы охладить вдруг загоревшуюся костром кожу, опускаюсь на диван и смотрю невидящими глазами на ручку двери, которую она все же пытается иногда подергать. Наивная. Думает, что я ее отпущу? Так просто? Не дав состояться моей личной вендетте?
Кручу в руках небольшой нож, доставшийся от Еврея.
Красивая сталь.
Острый конец.
Желобки по внутреннему краю, чтобы пустить больше крови у жертвы.
Это нож не для животного.
Это нож для человека – он разработан таким образом, что, если применишь больше силы, враг попрощается с жизнью в одну секунду. Но если есть желание помучить его перед смертью…Лучшего оружия просто не найти…
Я прикрываю глаза, откидываю голову на быльце дивана и вдруг…
Погружаюсь в цвет. Он царит везде, и от этого захватывает дух.
Никогда такого не видел, но, оглянувшись, понимаю в чем дело. Я нахожусь в комнате Ани. Покрывало на ее кровати темно-синее, как вечернее небо. Занавески – желтые, как летнее солнце. Серый стол. Бордовое кресло. На коричневой прикроватной тумбочке – фотография родителей. Я знаю очень хорошо, что там изображено. Такое же изображение висело в нашем с отцом доме в столовой – на самом видном месте. Как иконостас у верующих.
Думаю, проходя мимо отец улыбался, гладя на него, такой же своей тонкой улыбкой, как и изображение на фото. Скользил взглядом по лицу мамы и подмигивал ей, как подмигивал фотографу после того, как тот нажал на заветную кнопку…
Поворачиваюсь и замираю.
Прямо передо мной стоит сестра.
— Ань…
Она выкидывает руку вперед и останавливает меня раскрытой ладонью.
На девушке – красное платье, я узнаю его. Узнаю его из тысячи тысяч других – это последний наряд, который был в ее жизни.
Этот цвет режет сетчатку глаза. Опаляет внутренности. Жжет изнутри.
Я рад, что вижу так много красного, и в то же время мне хочется сдохнуть от понимания – это цвет ее смерти.
Сестра смотрит на меня печально и кривит губы в неестественной улыбке. Пшеничные волосы струятся по плечам.
— Ань, — натужно сглатываю. — Прости меня. Прости…
Она качает головой.
В глазах ее – упрек.
Чем он вызван?
— Я не успел спасти тебя, прости меня, я идиот…
Она качает головой. Локон закручивается кудряшкой и падает ей на лицо.
Аня медленно убирает его, заправляет за ухо и мне открывается ее запястье. На розоватой бледной коже – несколько зеленоватых пятен с желтой каймой.
Кажется, где-то я уже видел такие же.
Гоню от себя неуместные мысли, образы.
— Я отомщу за тебя, Ань. Отомщу.
Голубые глаза сестры загораются огнем. В них – тщетное желание сказать мне что-то, убедить, но я не могу понять, что она хочет сказать мне. Я вижу только одно – кроваво-красный цвет ее платья, который убеждает меня в том, что я должен отплатить смертью за смерть. И не одной смертью.
Мои руки окрасятся черной кровью.
И только так я смогу избавиться от боли внутри себя. Которая точит изнутри острыми когтями.
— Он забрал у меня самое дорогое. И я сделаю также, — говорю ей, смотря прямо в печальные, озабоченные чем-то глаза. — Сначала лишу его власти. Потом – жены. Потом – жизни. Он умрет подзаборной шавкой на моих глазах.
Аня качает головой. Она недовольна моими словами.
— Нет – нет, ты можешь не сомневаться, я все сделаю как нужно. Он изойдется кровью!
Аня быстро оглядывается за спину, и вдруг вся комната резко погружается в ночь. Вокруг – сероватая темнота. Синее покрывало на кровати становится черной бездной глубокого колодца. Фотография родителей, блеснув золотой вспышкой, снова становится серой.
Мой мир снова делается монохромным, черно-белым миром мутанта.
Мне хочется выть.
По телу бежит озноб.
Руки – в кулак.
Аня делает шаг назад, и я вижу, как часть за частью ее тело сереет.
Она сливается с моим серым миром, и я зову ее, тщетно зову обратно.
Я не хочу, чтобы она серела. Чтобы становилась цветом моей личной бездны, цветом моего буднего безумия.
— Ань, вернись, прошу, вернись, — молю, но не могу сделать к ней и шага. Ноги будто стали пудовыми гирями – не сдвинуться с места ни на сантиметр.