Москва не могла не верить этим вестям, так как шпионов Малюты точно ветром сдуло. Теперь уже на уцелевших колокольнях гремел призывный звон на благодарственную молитву. Всем было ясно, что в царской душе совершался перелом, на который москвичам следовало откликнуться также душевной благодарностью. День этот был началом единения московского царя с его народом. Немного понадобилось голодавшим москвичам, чтобы прийти в ликующее настроение; доброе слово, краюха хлеба и обуздание ретивости сыскной избы. Печальные от сего последствия предвиделись одному лишь Малюте, с дружиной его палачей. Даже страх перед собиравшимся нашествием татар не сильно тревожил душу. Казалось, а может быть, было и в действительности, что сам пожар притих и как бы стлался по земле, подбирая обуглившиеся головешки. Дружины, которым предстояло выступить к Оке для встречи татар, собрались в полном составе и обещали от всего сердца, без бахвальства, навязать столько татар, сколько верёвок хватит. Угроза эта не сбылась только потому, что подошедшая к Рязани весть о ликующем настроении москвичей отогнала татар от Оки и без кровавой сечи.
— Не хаживала ли ты к фараоновой матке — той, что торгует в лесу корнем-приворотом, — спросил Иоанн Васильевич, входя в опочивальню жены.
— Господи помилуй, что говоришь такое? — отвечала Анастасия Романовна, творя крестное знамение. — Как могла, мой любый, прийти тебе в голову такая злая мысль?
Но Иоанн Васильевич, довольный тем, что напугал молодую женщину, поспешил её успокоить.
— Да как же и думать иначе? Москва от тебя без ума и памяти. Адашев кладёт в твоё здоровье по двенадцати поклонов днём и вечером. Сильвестр вынимает при каждой литургии частицы за твоё здоровье. Все милые мне люди — все за тебя, а к рындам, всем поголовно, если бы не знал, что ты чиста, как голубица, прямо-таки заревновал бы. Особенно тешит меня малыш Морозов. Я, говорит, молюсь на царицу, как на образ Пречистой...
Иоанн Васильевич весь, видимо, размягчился, и ему захотелось, как это бывало с ним, поделиться с царицей своими мыслями.
— Не скрою, много нелюбезного наговорил мне твой духовник, но и правды в том много, — признавался Иоанн Васильевич, положив из нежности голову на колени жены. — По твоему наущению...
— Любый, я не...
— Молчи, не оправдывайся ни в чём! Сегодня он показался мне как бы посланцем из-за облаков. Не знаю, как поступлю далее, но всё же намечены в моей душе: государева дума, новая Русская правда и лучшее устроение церкви. Говоря по истине, у нас не поют хвалебное Господу Богу, а блеют козлами, не возносят фимиам к нему, а суют под нос жаровню с ладаном, да и куда ни взглянешь, всюду прорехи: пищальники бросают в бою пищали и хватаются за дубины, а какова торговля!., и кругом одно невежество...
Мало-помалу голос Иоанна Васильевича затихал, глаза закрылись, уже в забытьи, не давая отчёта, он поцеловал колени Анастасии Романовны и уснул спокойно, точно никогда в жизни не знал страха и испуга.
В эту пору на радость всей Москвы пошёл проливной дождь; пожар утихал. Сытые москвичи ликовали.
ГЛАВА IX
Если Иоанн Васильевич действительно любил кого-нибудь, то только первую из всех своих семи жён и множества фавориток. Прочие женщины служили лишь объектами его сладострастия. Даже трудно сказать, кто больше удовлетворял его вожделения — Темрюковна и её предшественницы или услаждавший его своими танцами в сорочке красавец Басманов. Нужно думать, что в Англии были хорошо осведомлены об его плотских страстях, и поэтому сестра королевы Елизаветы отказала ему в своей руке, несмотря на то, что политическое единение Англии с растущим Московским государством было заветным стремлением обеих сторон. Недаром Англия, выказывая любезность, то присылала врачей, то дарила охотничьих псов, душистые травы или ювелирные украшения.
Любовь к Анастасии Романовне укрепилась в нём в дни его тяжкой болезни. Определить его болезнь в настоящее время, при тогдашнем отсутствии медицинских знаний, — дело невозможное. Есть, однако, основание полагать, что тиф едва не свёл его в могилу. Большую часть болезни он бредил. Но по временам его оставлял мучительный бред, и тогда он видел каждый раз у своего изголовья склонившееся над ним скорбное, но милое лицо Анастасии Романовны; иногда он пробуждался от холодного компресса, который она сама изготовляла изо льда.