Кирилл молчал.
Молчал Гавриил, думал неизвестно о чем. Может быть, о красоте Парижа, а может быть, и о Киеве, куполы которого начинали уже блистать за тусклыми стеклами комнаты.
– Желательно, – продолжал Кирилл, – чтобы колокольни в Париже были бы вызолочены. Кроме того, что это соответствовало бы французскому великолепию, это разнообразило бы город.
Архитектура в Париже, так сказать увеселяется, делая в образе строения домов забавные опыты.
Дома в Париже можно назвать пригожими уродами.
Архитектура свободна там, как писание: здания не утверждаются ни полицмейстером, ни епископом.
Почерки пера писательского там не менее быстры, как и языка обороты, и всякий там может ожидать, что будет обруган, – все для смеха поистине, ибо француз не зол.
Поговорим теперь о времени. В неделе есть только один день в Париже, как день есть вечность в нашем монастыре. Все там начертывается, печатается, все обнародуется. Месяц по множеству происшествий стоит там целого года…
Светлело; золотели, рыжели золотом киевские купола на белом венце лавры, криво надетом на главу зеленого Киево-Печерского холма.
Голубело небо. Пропадал в комнате свет свечи.
Кирилл задумался.
– Юноша, – сказал он, – причешись на завтрашний день. Помни, что самое лютое подчинение в Париже есть подчинение волосоподвивателям, и все их слушаются. Об остальном молчи. Бастилия есть единый предмет, о котором парижские жители молчаливы.
Киев
Как ни медленно монастырское время, но через несколько часов утро наступило.
Въезд в Киев преосвященного ознаменован был колокольным звоном Печерской лавры.
На другой с приезда день преосвященный со всем своим штатом пошел в предшествии начальника пещер на поклонение святым мощам, хранящимся в этих темных, ветреных подземных коридорах.
Долгий, с подземными закоулками ход, из-под сводов которого души преподобных, как говорят, вознеслись в селение небесное, был зрелищем необыкновенным.
По впадинам, лежащим по обеим сторонам, в небольших гробах, вероятно, вследствие тесноты помещения, скорченные лежали тела святых.
На, ящиках в стене висел даже нетленный младенец – из числа убитых в Вифлееме. Путь его в Киево-Печерскую лавру был неизвестен.
Митрополит киевский севского епископа принял и угостил отменно. Прочие монастырей начальники принимали иерарха с обыкновенной духовенству униженностью.
В один из дней пошел Кирилл посетить академические классы, в которых он когда-то учился.
Ученики риторских и богословских классов, одетые в смурые кафтаны и не носящие штанов, обступили Флиоринского, желая вступить с ним в спор богословский.
Один из риторов, подойдя к епископу, задал вопрос:
– Если бы турок и жид тонули вместе с христианином, то которого из них должно спасать скорее?
Архиерей ответил рассеянно:
– Того, который под руку попадется.
Этот ответ произвел в толпе большое движение.
Архиерей между тем потребовал журнал академический того года, в котором обучался поэзии, и вызвал архимандрита Карпинского.
Затем, разогнув журнал, нашел архиерей в нем отметку, сделанную рукой учителя Карпинского.
Отметка эта не одобряла ученика Флиоринского и удерживала его в том же классе еще на один срок. Седобородый архимандрит стоял перед епископом красный.
Архиерей с запальчивостью бурсака произнес:
– Ложная ваша отметка весь академический журнал пакостит. Я ее не истреблю, пускай пакость эта свидетельствует о вашей слабости. Отметка эта тем вызвана, отче, что я двадцать пять лет тому назад, проходя мимо вас, не поклонился. Но, помня священное писание – не воздавать ни злом, ни досаждением за досаждение, удовольствуюсь только выговором и отпускаю от себя без всякого надрания.
Памятливость Кирилла Флиоринского действительно была изумительна.
Архиерейское служение совершалось им с обычным благолепием. В служении помогали ему многочисленные священники.
Пышность архиерейского облачения, свет двойных и тройных подсвечников, дикириями и трикириями называемых, увеличивали блеск богослужения.
Особые опахала изображали над головою епископа дуновение святого духа.
Тяжелые парчовые ризы окружали его сиянием, но яростный нрав не оставлял сердца разочарованного парижанина.
И он в алтаре одному трикирием бороду подожжет, иному клок волос вырвет, иному кулаком даст в зубы, иного пхнет ногою в брюхо.
Все это он делал при чрезвычайно, на всю церковь, бранном крике.
Особенно он бушевал в ту пору, когда его облачали в священные одежды.