Тиун уже выходил, но князь Андрей окликнул его:
- Лалы да золото и серебро самолично отберу. Ты же, Елистрат, возьми в скотнице ту броню, что у свеев купили, шлем да бармици. То я хану в дар поднесу.
- Ох ты, батенька, - простонал Елистрат, - за ту броню плачено, плачено. Тохта того не стоит.
- Может, и так, но хану угождай да угождай. Да гляди, Елистрат, в полюдье без меня отправитесь, все соберите без жалости, и чтоб за прошлое вернули. Смерда коли не поучить, он на шею сядет. За прошлый год сколь недобрали!
У двери тиун столкнулся с Еремой.
- Что печален, Елистрат?
- Тут, боярин, великого князя послушаешь - заплачешь…
Ерема поклонился князю, спросил с усмешкой:
- Чем, княже, Елистрата обидел?
Но Андрей Александрович на то не ответил, сказал:
- Готовь гридней, дворецкий, в Орду едем.
- Спешно? Уж не Москва ль причина? Князь Андрей кивнул:
- Догадлив, Ерема.
- С тобой, княже, привык. Который годок дорогу в Орду топчем. По всему чую, до лета не воротимся…
- Уж так…
Вечером того же дня князь Андрей побывал на владычном подворье. В сенях великого князя встретил чернец, проводил в палату. Митрополит уединился в молельной; услышав о приходе князя, вышел.
- Здрав будь, владыка. - Князь Андрей низко поклонился. - Побеспокоил тебя, прости.
- Садись, великий князь, в ногах правды нет.
- Так ли уж? - рассмеялся князь. - Смерды, коли на правеже постоят, умнеют.
Сел в плетеное кресло. Митрополит пригладил седые волосы, подождал, пока князь сам заговорит, с чем явился.
- В Орду отъезжаю я, владыка, за благословением к тебе.
Помолчал митрополит Максим, мутными от старости глазами долго смотрел на князя. Наконец промолвил:
- Дела великого князя моим умом не понять, но о чем сказать хочу: повременил бы до весны.
- Что так, владыка?
- Побывал у меня инок из Москвы, слова епископа передал: князь Даниил болен тяжело, как бы не преставился.
- То известно. Однако дела великокняжеские не ждут. Не на пир званый еду я.
Митрополит вздохнул, а Андрей Александрович продолжал:
- Даниил - брат мой, и то мне ведомо, но дружба с ханом мне дороже. Я хану служу.
Взметнул митрополит белые от седины брови, произнес властно:
- Ты не слуга ордынского хана, ты великий князь Владимирский и помнить о том должен.
Поднялся князь Андрей, сказал раздраженно:
- Знаю, но и иное помню: власть эта мне ханом дана, и он отнять ее может. Путь мой дальний и опасный. Да и в самой Орде ровно в клубке змеином… Благослови, владыка.
Встал и митрополит, поправил золотой крест на тощей груди:
- Бог с тобой, княже Андрей. Я упредил тебя, поступай, как твое сердце указывает, и пусть Господь бережет тебя…
По сосновым плахам Красного крыльца один за другим поднимались бояре и, не задерживаясь в просторных сенях, проходили в гридницу. Торопились, гадая, зачем званы. Ведь неспроста кликал князь. Такое случается, когда есть потребность выслушать боярского совета. На боярах ферязи долгополые, рукавистые, золотой и серебряной нитью шитые, камнями самоцветными украшенные. Входя в гридницу, отвешивали князю поклоны, рассаживались по лавкам вдоль стен. Даниил сидел в высоком кресле, седой, борода стрижена коротко, а лик бледный: накануне прихватило его, едва отдышался. Горящими глазами смотрел на входивших бояр. Вот они, его опора, товарищи боевые. Хоть и годы у каждого немалые, а любой еще в теле и саблю в руках удержит.
Когда бояре собрались, Даниил промолвил с сожалением:
- Жаль, нет Стодола. Ожидаю его возвращения с великим нетерпением.
Повернулся к стоявшему у княжьего кресла отроку, велел:
- Зови старших княжичей, Юрия и Ивана. Устало закрыл глаза, подумал: «Эк вытрепала меня хворь».
Бояре перешептывались, блуждали очами по стенам гридницы, где были развешаны княжьи охотничьи трофеи. Каждый из бояр мог бы с точностью сказать, где убит вот тот лось, чьи рога висят в простенке меж окон, или тот ярый зубр, голова которого возле, - они с князем Даниилом повалили его в дальнем лесу, за Дмитровом, - либо тот клыкастый вепрь, чья голова красуется над княжеским креслом…
Вошли княжичи, поклонились боярам, по истоптанному ковру приблизились к отцу, поцеловали его жилистую руку. Даниил, указав им на кресла рядом с собой, спросил:
- Поди, не догадываетесь, зачем званы?
И был его вопрос не только к сыновьям, но и ко всем.