— Все будет хорошо, — сказал Павел. Он провел Надин к дому, где назначил встречу Ярмолюк, и, наверное, в сотый раз за сегодня спросил: — Мне точно нельзя с тобой? Я не буду мешать, тихонько посижу в коридоре…или на лестнице…
— Нет, я сама — Надин покачала головой и, шепнув: «С Богом», толкнула тяжелую дверь парадного.
— Наденька, душа моя, — Генрих встретил гостью радушно, раскрыл объятия. — Хороша. Как всегда хороша.
Надин улыбнулась в ответ.
— Спасибо на добром слове.
— Коньячку хочешь?
— Нет. Такие дела надо вершить на трезвую голову.
— Какие? Какие дела ты собираешься вершить?
— Люборецкий умер, — начала Надин. Официальных сообщений о смерти полковника не было. Однако, слухами земля полнится. Генрих был в курсе событий и лишь деланно удивился:
— Да?
— Прохор Львович просил показать тебе эту папку.
— Что в ней?
— Копии твоих донесений охранке, платежные ведомости с твоей подписью и приказ заблокировать счета в российских банках.
Всю дорогу до Женевы Надин представляла, как Ярмолюк отреагирует на ее заявление. Оказалось — ни как. Полное лицо не дрогнуло, в глазах не мелькнула и тень растерянности. Только губы сжались в нитку и чуть напряглись скулы.
— Это не первая провокация, направленная против меня. Позволь, — Генрих протянул руку к бумагам. Чтение заняло несколько минут.
— Это не провокация, — возразила Надин.
— Ты уверена?
— Да и сумею убедить других.
— Зачем? — спросил Генрих.
— Меня вынуждают к этому.
— Кто?
— Коллеги Люборецкого.
— Их цель?
— Твое публичное признание в сотрудничестве с Охранным отделением, отставка и полный отказ от политической деятельности, — скороговоркой выдала Надин. — Если ты не подпишешь заявление добровольно, я вынуждена буду обратиться в ЦК. Если мое заявление проигнорируют, передам в газеты дневники Люборецкого и эту папку.
— Но тогда разразится скандал, партия будет дискредитирована. — Генрих сжал губы.
— Поэтому будет лучше, если ты проявишь благоразумие и не станешь позорить партию.
— Я — позор? Не смеши меня. Я — гордость партии! Но как ты могла ввязаться в это гнусное дело? Как превратилась в марионетку охранки?
Как? Ей не оставили выбора. Борис Михайлович Лаубе позаботился обо всем. «Жалко, если ваша племянница нечаянно погибнет, — сказал он. — Молодость так беспечна и легкомысленна?»
— Случилось то, что случилось. Ввязалась. Превратилась. Что с того? Разговор сейчас не обо мне.
В глазах Генриха мелькнуло сочувствие.
— Понимаю. Ты сопротивлялась, как могла, но они взяли тебя за горло. Скажи, а почему ты не покончила собой? Почему предпочла предательство?!
Надин удивилась: мысль о самоубийстве не приходила ей в голову. А, действительно, почему она не наложила на себя руки? В ее положении было бы логичнее умереть. Не пришлось бы терпеть эту муку.
— Ты забыл, что в случае моей смерти дневники Люборецкого тот час будут обнародованы?
— Но компромат на меня остался бы у охранки. Я знаю своих товарищей по партии. Никто бы не рискнул прийти ко мне и требовать отставки. Да я бы никого и слушать не стал. Пустил бы пулю в лоб, Иуде. И дело с концом!
— Убей меня, но этим ты не поможешь себе.
— Что ты сказала?!
— То, что слышал. Убей меня, этим ты не поможешь себе, — запальчиво выдала Надин и почувствовала, как от страха — Генриху ничего не стоило сейчас выстрелить — в сердце вонзилась острая, как булавка, боль.
— Что ты заладила одно и то же? Или ты по-настоящему хочешь, чтобы я тебя убил? — хмыкнул Генрих и опустил правую руку в карман сюртука. где обычно носил оружие.
— Да, пошел ты. Я тебе и в третий раз повторю: убей меня, этим ты не поможешь себе!
Боль из сердца перекочевала в висок и той же булавкой, но уже раскаленной, стала нанизывать на себя кровеносные сосуды.
Стараясь не обращать внимание на неприятные ощущения, Надин сказала:
— Ты проиграл и должен признать свое поражение».
Признавать поражение всесильный руководитель БО не желал.
— Правильно ли я понял: если я соглашусь — партия не пострадает?