— Ну вот, — сказал Поспелов, — квод эрат демонстрандум. И выходит, ни закон Брэдбери, ни «Этический кодекс» не помогли? Или Второй гомеостатический все колебания всё-таки сгладил?
— Не то чтобы сгладил… Но в общем и целом всё обошлось… в некотором роде. Не без помощи извне, по правде говоря.
— Так это хронавты подстроили заговор, да? Подговорили сенаторов или как-то ещё?..
Профессор помолчал, вразнобой выстукивая по столу пальцами. Потом поднял на аудиторию тяжёлый взгляд.
— Сенаторы, конечно, давно планировали заговор, но — знаете, им просто не хватало духу. В первый раз они струсили, чудом всё это дело не раскрылось… хотя, может, и раскрылось — по крайней мере Кальпурния что-то такое начала предчувствовать, ей снились дурные сны, она пыталась предупредить Николая. Но это уже было неважно. Пятнадцатого марта случилось то, что случилось. Двадцать три колотых раны от стилосов… это надёжнее, чем закон Брэдбери. И даже в чём-то более жестоко. Память-то, ребятки, остаётся… память…
Он указал на вирт-экран, на котором до сих пор видна была картина Камуччини.
— Известны пятнадцать имён тех, кто принял участие в заговоре и довёл его до конца. В действительности там было ещё несколько человек, но их имена для этой истории ничего не значат: те люди могли и хотели отказаться. Не готовы были так рисковать или… да мало ли, неважно, почему именно. Они не играли роли, когда всё началось, им некуда было деваться, один и вовсе потом пропал… говорят, уже тогда был слегка сумасшедший… — Профессор оборвал себя. — Словом, важны только те пятнадцать. Они ударили первыми. По очереди. Сперва Луций Тиллий Цимбер сорвал с Коли тогу, потом ударил Марк Эмилий Лепид — он был первым, просто потому что оказался ближе других. Ударил и сказал: «Прости». И все били и говорили: «Прости». И плакали. Он всё понял сразу же, но бешено сопротивлялся. История пошла другим путём, так что он не знал, как обернётся судьба Клеопатры. Потом, видимо, сообразил, прошептал: «Антоний… да! Антоний!» Но это после, а сперва он сумел нанести несколько ран в ответ, Бруту, например, распорол бедро его же стилосом. И всё кричал: «И ты! И ты!» Каждому из нас это кричал, называл по именам — как-то вот узнал, может, по этим нашим «Прости». Двадцать три удара — это не ради круговой поруки, кстати. Просто иначе мы бы его не остановили. А у нас было задание, общее наше решение.
— Какое решение? — охрипшим голосом прошептал Гунько.
— Спасти будущее. Раз уж мы знали, что ни «Кодекс», ни закон Брэдбери не работают… нужен был сильный предохранительный механизм. Как раз против того, о чём сегодня говорил Поспелов. Человеческий эгоизм — мощнейший мотиватор, верно? Никому и никогда не взбредёт в голову производить мягкое внедрение и уходить в полную автономку, если известно, чем это грозит. Тем более — никто не станет закрывать на такое глаза, любовь там у твоего друга или ещё что. Если знаешь, что потом тебя и твоих же коллег отправят устранять нарушителя… Как там в Первом гомеостатическом? «Попытка вмешательства будет устранена, причём стремительно и безжалостно по отношению к вмешивающемуся». Ну вот, теперь вы знаете, что к закону существует поправка — железная, действующая без исключений и без поблажек. Всегда.
— Но ведь это ещё большее вмешательство! Что думали и помнили сенаторы после той ночи? А Клеопатра? Антоний? Когда Раменской «выселился» из него, что стало с Антонием?
— Сенаторы полагали, что действовали, одержимые божественной яростью. Антоний, если и помнил, то не придавал значения: тогда ведь Раменской ещё не пытался подавить волю носителя и управлять его телом. По сути, единственным, кто пострадал, был хронавт, подсаженный в Марка Юния Брута. Рана, которую ему нанёс Цезарь… которую нанёс Николай… каким-то образом повлияла на соматику хронавта. Но это, если задуматься, и к лучшему; есть в этом некая справедливость, по-моему.
— «Справедливость»! — не выдержала Семёнова. — Он же столько страдал — Раменской, в смысле, а не тот хронавт. Ну и переселили бы его в какое-нибудь тело, в сумасшедшего какого-нибудь. Или даже в Антония!.. да, в Антония!
— Слушай, Семёнова, — не выдержал Гунько, — ну в Антония — а дальше что? Ещё несколько лет — а потом и его грохать? Очередной заговор устраивать? Это, по-твоему, справедливость? Или ты забыла, что Антония убили в тридцать первом, прямо на глазах у Клеопатры утыкали стрелами, перед, блин, воротами Александрии.
— Но это же ещё несколько лет жизни… — упрямо прошептала Семёнова. — С любимой женщиной. Скажите хоть вы, Тарас Остапович! А?!
Профессор покачал головой, рассеянным взмахом руки свернул вирт-экран.