— Эволюция в переходах стала очень умной и быстрой, — скрипел он. — Такой быстрой и умной, что мы не успеваем за ней.
Сначала казалось, что изменения носят случайный характер и мутации хаотичны. Но затем они пришли к выводу, что имеется точное направление.
— Ваши хромосомы не ломаются, они перестраиваются. Перестраиваются целенаправленно и уверенно, — говорил профессор. — Ферменты-репаразы, предназначенные природой для удаления повреждённого куска ДНК, почему-то прекратили свою основную работу. Напротив, они стали ярыми помощниками процессам дегенерации.
Виной всему, как предполагал Лишнихт, является вид какого-то неизвестного пока излучения, которое отсутствует в стабильном мире.
Под конец своего доклада он попытался нас обнадёжить, сказав, что рассматривается вопрос нашего возвращения, и благодаря новейшим разработкам в нанопротезировании есть шанс, что нас вылечат.
Вылечат? От чего? От слишком рациональной структуры наших изменяющихся оболочек?
Сейчас мне кажется это смешным. Но тогда он поселил в нас надежду. Мы радовались его словам как дети. Мы ползали по обшивке, наматывая круги, и верещали. Чувство единения с тем родным миром, который заботится о нас, переполняло измотанные души.
По словам профессора, результаты совещания должны были поступить завтра вместе с координатами выхода на точку исхода. Нейтринные реакторы уже подготавливаются к возможному запуску.
Но между сейчас и завтра был ещё 192-й переход. Очередной переход. Обычный переход. Всего лишь очередной, обычный переход, чтоб его.
«Утром всё изменится, — думал я. — Всё будет хорошо, как прежде. Нас не бросят. Да, ресурсы на то, чтобы вытащить горстку выродков из этого небытия — колоссальны. Но разве цена жизни не превыше всего?
В ту ночь мне снились стрекозы. Пруд, заросший ряской, и много-много стрекоз. Это был последний сон, который я видел.
Но наутро мы уже не смогли узнать никаких новостей из нашего мира. Когда-то нашего. Я уже точно не мог. Мир погрузился для меня в тишину. Сегодня я уже привык к этому звенящему безмолвию, но тогда…
Если бы я мог ввести имя следующего островка стабильности, я назвал бы его «Островком невозврата». В тот день я понял, что возврата к прошлому нет. Что я уже не принадлежу тому миру. Миру бесконечных цветов и красок. Миру оранжевого солнца и зелёной травы, голубого океана и сверкающего белизной снега. Сейчас бы я наслаждался даже темнотой глубоких пещер. А пение птиц, шорох листвы, музыка, голос женщины…
Всего этого нет. А может, это всё было лишь плодом моего разума? Сколько времени прошло? Годы? Десятки лет? Может, сотни?
Дня через три после сто девяносто второго, проползая по рубке управления, я нащупал мордой что-то холодное и упругое. Это был Тористон. Холодный, как кусок льда. Я тыкался своим носовым провалом, или что там у меня было, в его безжизненное тело снова и снова, стараясь расшевелить его.
— Майкл, дружище, ты что? Я один спячу совсем!
Я рыдал, я выл, но слёз не было, а из звуков, что я мог издавать, осталось только тихое сопение и шебуршание по полу.
Я несколько дней катил его к выброске. Ближе к концу он стал совсем сухой, лёгкий. Правда, спуск мне произвести не удалось. И Тористон остался лежать там, у бортика первичного люка. Он и теперь там лежит. И мне не так одиноко, зная это.
Мейтао, помню, сказал как-то:
— Мы должны выдержать всё! Это путь воина! Это наш путь.
И он доказывал это до последнего, пока не напоролся брюхом на кромку острого, как лезвие, листа обшивки в пищеблоке.
Представляю, что ему стоило отвинтить болты и пригнуть угол упругого листа.
Он ушёл достойно. Так, как принято у них. Сейчас он беседует с духами предков.
Помню, дед всегда учил меня, что русские не сдаются. Не сдаются даже в самых трудных ситуациях. Он не знал о син-переходах. Я улыбаюсь. Внутренне, конечно. Я часто вспоминаю прошлое. Выходит, память — необходимый элемент для существования. Ведь она не исчезла. Не пропала в этой безумной перестройке фенотипов и генотипов. Моя память стала моими глазами, моими ушами, моей кожей, нервами, всем!
Короче, я не сдался. И уже не смогу сдаться! Я не успел, когда была последняя возможность вынюхать какую-нибудь гадость в химической лаборатории или, запутавшись в кабелях рубки управления, перекрыть себе кислород. А сейчас? Нужен ли мне кислород? Думаю, что нет. Я не знаю, что представляю из себя. Я даже не могу себе это представить, а ведь у меня появилась отличная фантазия. Я описываю всё ярко, с аллегориями и сравнениями, как в моих любимых текстах, что я, загружая в книгу, читал взахлёб. Моя исцарапанная, с многочисленными сколами книга уже закончила свой электронный век на свалке. А я нет. Я ещё живу.